— Медленнее, ты что!

Новый удар боли. Комната медленно повернулась вокруг оси, окно повисло под углом, и стало расплываться.

— Мучитель, — прохрипел Говер.

— Заткнись, — отозвался открыватель. — Будешь верещать, еще хуже сделаю.

Он сел у окна, достал стакан и тарелку, прикрытую тряпицей. Принялся есть.

— Мозг, включайся, мозг, включайся, — шептал Говер.

Боль не утихала, она волнами пронизывала тело, не давая роздыха. Боль проникала в мозг, и мозг уже ни о чем не мог думать, только о боли. Казалось, это длилось вечность.

Говер сидел в приемной Мыслящих, огромной зале с окнами до пола. Сам пол, блестящий, как зеркало, отражал плафон потолка с причудливым орнаментом. Говер был по-прежнему голым, только на плечи ему накинули какую-то задубевшую от крови и грязи тряпку, да разрешили надеть башмаки на босу ногу. Говер сидел на скамье, поджав под себя ноги, и старался поправить тряпку так, чтобы она не касалась обожженной спины.

Наконец, Мыслящий явился. Сел за стол напротив. Разобрал бумаги, почитал, улыбнулся, затем в задумчивости поглядел на Говера и протянул ему темную пластинку, испещренную узором. «Таблица мудрости», — догадался Говер.

Он смотрел на пластинку и ничего не видел, кроме точек, кружочков, каких-то протравленных в металле полосочек. Как и прежде. Как и до включения.

«Ну что же ты! — обратился он с упреком к мозгу. — Я столько ради тебя перенес! Эх!»

Но мозг не воспринимал упрека. В мозгу сейчас была только одна мысль — как сесть так, чтобы холщовая накидка не касалась израненной спины.

— Это… напоминает мне… звезды, — запинаясь, пробормотал Говер и извиняюще, просительно улыбнулся.

Мыслящий снисходительно кивнул в ответ и протянул вторую пластинку. Говер уставился на нее, и опять ничего не увидел. Только точки, дырочки, колечки.