Голос Медведя: нет. Мне не нужна жена.
Значит, жених мой - Ящер, страшную шею прячет в тёмной воде стоячей гиблых гнилых болот. Значит, в безгубый рот скользкою рыбой плыть, голой, простоволосой по берегам ходить, бледной кувшинкой спать на полотне воды... Ящер, возьми меня! Спрячь от моей беды. Буду ползти ужом, жизни срезать ножом, стану царицей дна...
Ящера шёпот: нет. Мне не нушшшна шшена.
Ты не жила, любя. Лес не спасёт тебя. Ты не одна из нас. Пробил твой смертный час.
Тело покрой листвой - мы будем петь над тобой. Губы залей смолой - мы будем петь над тобой. Выступит кровь росой - мы будем петь над тобой. Рвётся душа в побег, сердце даёт побег, что будет под ветром гнуться, к солнцу лицом тянуться.
Жизни тебе не сменять, женой никому не стать - древесной невестой, безгласой, безвестной, на месте в лесу стоять.рубашка
Мне мама сказала, мол, ты родилась в рубашке, а люди детей рождают с иглою в сердце. Поэтому жить им - так остро, и очень страшно. Тебе же, цветочек алый, бояться нечего. Здесь главное не признаться, чуть-чуть перекантоваться - тебя в восемнадцать живой заберут на небо.
И вот я жила, ни с кем почти не общалась, всё больше отмалчивалась. Когда прижимали к стенке (нашёлся такой, он потом из окошка выпал) - я била в лицо, зажмурившись и задохнувшись от смелости. Рубашка в комоде хранилась в целости. А я ломалась: вот мне бы в Иртыш купаться, в колготках до ночи в подъезде стоять с парнями. Но мама смеялась - задать бы тебе, Настасья, да разве ж ангелов можно пороть ремнями.
Моим отметкам завидовало полкласса, над внешним видом смеялось, поди, полмира. А я рвала календарики на восемнадцать частей, не слушала первый альбом Земфиры - настолько была одержима всем тем, что снилось. Вот осень ранняя, август ранен, и мне восемнадцать, со мной ничего не случилось.