Через такую высокую стену не перескочит ни один олень. И к оленям из тайги никакой зверь не проберется. Бывает, что в мрачную, непроглядную ночь, а чаще на рассвете, волки воют около самой изгороди, ходят, рыщут взад и вперед, чуя оленей, щелкают зубами, прыгают на ячеистую проволочную стену, скребут ее когтями... А потом скрываются, как тени, в тайге, так и не добравшись до живого оленьего мяса.

Но случилось однажды так: подошел пантач к берегу залива. Он шел задумчиво, жевал нежные побеги на кустах, глодал сладкую кору и далеко отбился от стада. Он уже привык не бояться, он привык не прислушиваться к дальним лесным шорохам — шел и шел по берегу.

Изгородь концом упиралась в море. Волки изгородь не перескочат, по воде ее не оплывут — они не полезут в воду... Чего бояться оленю?

А волки и не стали перескакивать через изгородь и не стали прыгать в холодную, темную воду. Но ледяная закраина, слабо голубевшая в сумерках, легла им, как мостик, над водой. Они быстро пробежали по ней, обогнув изгородь, выскочили на берег и бросились на оленя... Жалобно простонал олень предсмертным стоном в притихшей черной тайге...

Катя замолкла. Девочки сидели на скамейке в тени навеса. Сопки, одетые густой зеленью леса, замыкали горизонт. Словно темное зеленое море взбушевалось кругом, подняло огромные волны, да так и застыло. Тянуло свежим и сладким запахом. Это цвели кусты леспедецы, любимицы пчел, — в ее маленьких розовых цветах было очень много меда.

— И загрызли? — с жалостью спросила Светлана.

— Да, почти загрызли, — ответила Катя. — Только тут как раз набежал Андрей Михалыч Серебряков, объездчик, Толин отец. Набежал, да и пальнул по волкам. Ну, волки бросили оленя, убежали.

— Одного... эта... застрелил, — вставил Антон. Услышав, о чем идет рассказ, он примостился около девочек.

— Ага, одного волка застрелили. А олень лежит в крови, встать не может...

Темные бархатные Катины глаза прищурены и смотрят куда-то вдаль, в тот зимний лес на побережье...