Несмело, принюхиваясь, подошли олени к пролому. Тайга позвала их. Этот зов диких распадков и веселых вершин, гремящих ручьев и привольных пастбищ, зов бестропья, безлюдья, зов свободы острее всех почувствовал выхоженный людьми Богатырь. Он все забыл — и корм, который брал из человеческих рук, и песенку Сережиного рожка, и навесы, спасавшие его от ливней и буранов... Он забыл все и первым, перешагнув через упавшую изгородь, скрылся в тайге. А за ним, перегоняя друг друга, ушло из загона и все стадо.
Рано утром прискакал объездчик Андрей Михалыч из парков прямо к директору. И сразу, будто по телеграфу, всему совхозу стало известно, что из второго парка ушли олени. Совхоз зашумел. Забегали рабочие — кормачи, варщики, приемщики пантов, объездчики... Директор Роман Николаич приказал всем немедленно садиться на лошадей и спешить в тайгу на облаву. Поспешно собирали заплечные сумки — в тайгу нельзя уходить с пустыми руками. Котелок, спички (обязательно спички!), нож, кусок хлеба и еще какой-нибудь еды на всякий случай, если придется задержаться в тайге.
Андрей Михалыч забежал на минутку домой. Евдокия Ивановна, толстая, рыхлая, еще полусонная, открыла ему дверь.
— Как ты топаешь! — поморщилась она. — Ребенок спит...
— Весь совхоз на ногах, а «ребенок» спит! — рявкнул Андрей Михалыч. — Анатолий!
Толя открыл глаза.
— Ты что, разве не слышишь, что в совхозе тревога?
— Ну, а ему-то какое дело? — возразила Евдокия Ивановна. — Что это ты, Андрей Михалыч, со своими зверями никому житья не даешь? Что он, загонщик, что ли? Или рабочий в совхозе?
Но Андрей Михалыч не слышал ее.
— Собирайся! Олени ушли! — приказал он Толе.
— Куда это ему собираться? — рассердилась Евдокия Ивановна.