Я вздохнул. Как же много можно передумать за те несколько минут до подъема.

Мысли неопределенные, разрозненные, не мысли, а так. Общий эмоциональный фон мироощущения. Но я ценил их как некую фаза осознания себя в этом мире. Осознания своей чужеродности. Я провел рукой по щеке. Только, что руку не оцарапал. Чужеродность выпирала из щеки. Жесткая щетина лезла из меня с завидной

скоростью. Приходилось бриться дважды в сутки. Перед сном и утром. Чего не

скажешь о волосах. Стричься я предпочитал редко, но метко, под героя гражданской войны товарища Котовского. Пора вставать.

Откинув байковое одеяльце, я поднялся. Растянутая панцирная сетка с облегчением

вздохнула за моей спиной. Натянув трико с пузыреобразными коленками, и взяв бритвенные принадлежности, я вышел из комнаты.

- Здрас-те, - раскланялся я.

Нина Ивановна, проходящая по коридору навстречу мне, что-то нечленораздельно булькнула по своему обыкновению. Потное, одутловатое лицо в ореоле бигудей.

Нимфа, одним словом. Нет. Ошибся. Богиня! Как называет её любящий муж.

Особенно громко богиней он называет её по утрам. Громогласно на всю квартиру,

после очередного отсутствия ночью. Что поделать? У него такая работа. То партсобрание,

то профком, то пересменка. Богиня встречает его отсутствие не то, что в штыки, но в скалку и сковороду точно. Однажды сам наблюдал, как на его голову опрокинулась сковородка с тушеной рыбой. Лук очень живописно повис на ушах.

Горячая вода с титана ещё не кончилась, и я мурлыча, напенив щеки, принялся

соскребать щетину. Аккуратно снимая пену остро отточенным лезвием. Время изобретения безопасных лезвий ещё не пришло, думал я с грустью. А про электробритвы

вообще никто не помышлял. Когда пол лица было побрито. В коридоре раздался звонок.

Странно, подумал я, кого это принесло в такую рань? Из наших вроде никто не выходил?

Если и выходили, то у жильцов ключи есть, зачем звонить? Услышав приглушенные, но знакомо казенные голоса в прихожей, я насторожился.