"А ты меньше слушай этого шпаненка", - строго сказал прораб бабушке.

"Дочка", - помедлив, неловко добавил он.

И сурово взглянул на Рыжего.

Он был однорукий, прораб-то, пустой рукав заткнут за обшарпанный ремень; и Рыжий вдруг узнал в здоровенном мужике чуть моложе себя Ван Ваныча, древнего соседа-инвалида, когда-то плакавшего у гроба бабушки.

Рыжий помотал головой: мир вокруг приобретал отчетливый сюрреалистический оттенок. Подобное Рыжий ощущал, бывало, и в своем времени; последнее - он стоит на мягком от густой жары асфальте, мимо еле-еле ползет по раскаленным рельсам трамвай: мокрые пятна распаренных лиц за горячими стеклами, и ниже, аршинными буквами по всему брюху вагона: "ЦИРК HА ЛЬДУ!"

Ваныч потоптался и, буркнув в пустоту: "Пойду, фрицев подгоню..." ушел, не оглядываясь.

Пора, подумал Рыжий.

Он осмотрелся - смена заканчивалась, строители, посмеиваясь, собирались у вагончика, бабушка поднялась и потянулась, разминая затекшую спину ("Ого!" - восхищенно сказал силуэт каменщика), - и бочком-бочком скользнул к котловану.

Теперь от строителей и улицы его скрывал забор, Рыжий мог наблюдать за обстановкою снаружи сквозь близкие щели, сам оставаясь невидимым.

Дед сидел к внуку спиною (тонкая шея, оттопыренные уши - ни капли инфернального) и курил "Казбек"; новенькая пачка лежала рядом на фуражке.

Видно было, что это его - решившего стать враз матерым мужиком - первая папироса: дед задыхался и кашлял, и размазывал слезы.

"И голова, наверняка, плывет, - отметил Рыжий. - Идеальные условия для...

хроноклазма".

Он осторожно поднял с песка лопату.

И вдруг понял, что - не может. И сопротивляющаяся парадоксу Вселенная тут ни при чем.