В последние дни он насмотрелся-начитался - до тошноты - заокеанских боевиков, уголовной хроники и интервью отечественных политиков, пытаясь на сем навозе взрастить в себе презрение к чужой жизни. Это нетрудно, думал Рыжий, с угрюмой гордостью полагавший, к тому же, себя мизантропом. _Они_ же смогли! Любой Мат Харя смог бы - если б умел путешествовать во Времени...

Hо что-то в нем - нечто ужасно хрупкое, теплое, едва знакомое; знающее, что тоже умрет в черный час убийства, - с необоримой силою отчаянно вцепилось в сердце и конечности, удерживая Рыжего на краю ямы.

А мизантропия оказалась при внимательном рассмотрении банальной неврастенией. Всем нынче нелегко.

Эксперименту грозил крах. Рыжий взбеленился.

Он изругал себя самыми наигрязнющими словами. Обозвал себя хлюпиком и сопляком. Он воззвал к совести исследователя, приведя в пример ядерщиков из Лос-Аламоса и доктора Менгеле, почетного гражданина Парагвая. Он пристыдил себя тенью Зигмунда Ф. Он врал себе, что только оглушит и свяжет деда на ночь - паклей. Он кричал - молча! - что дед все равно умер, что он фантом, пустышка, негодяй, враг... а ему, Рыжему, будет памятник от благодарного человечества!

Hаконец, он почти победил; во всяком случае, большой палец правой ноги уже подчинился сознанию...

"Здорово, чудо-богатыри!" - вдруг громко сказали позади. Рыжий оглянулся.

Старик с пузатой детской коляской приветствовал строителей. Те что-то весело отвечали вразнобой, женщины окружили коляску, охая: "Ох, какой милый мальчик!.. Ох, или девочка?!.."

"Внучок!" - гордо отвечал старик.

Hо Рыжий не вникал в разговоры, уставившись на каменщика, спустившегося, наконец, с вершин, и теперь - шутливо, но настойчиво пытающегося обнять бабушку. Бабушка смеялась. Каменщик украдкой взирал на парк (оркестр уж жарил во всю), и во взгляде его отражался...

И каменщик был рыжим, как Чубайс.