Иван Матвеевич идет по аллее, и тени деревьев пробегают по нему своими узорами. Вскоре он оказывается у своей излюбленной скамейки напротив детской площадки, садится и начинает как обычно разглядывать копошащихся в песочнике карапузов. Иван Матвеевич смотрит на девочку четырех лет, на ее смешные светлые кудряшки, на совочек в ее маленькой руке, на беленькие трусики под ее задравшейся юбочкой, и умиление блуждает по лицу пенсионера. Он как обычно начинает вспоминать свое собственное детство, свои шалости и проказы, свои страхи и постижения истин, и доходит до неизбежной мысли, что ему уже 72 года, что его уже "гроб, зевая, ждет", а он за всю свою никчемную жизнь так и не убил ни одного человека, ни молодого, ни старого, ни мужчину, ни женщину, раньше это ему как-то было совсем не нужно, а сейчас он задумался, затосковал, возжелал, взалкал своими чахлыми страстишками, и он снова смотрит на кудрявую девочку и представляет, как ое подходит к ней, весело спрашивает ее, любит ли она маму, папу, слшается ли их, хочет ли она, чтобы добрый дедушка угостил ее мороженым, а потом... а потом... а потом Иван Матвеевич с досадой бормочет: "Вот такая вот глупая жисть...", глубоко вздыхает и бредет той же тенистой аллеей, бредет обратно домой... Вода закипает. Я кидаю в чашку щепоть коричневых опилок и заливаю их кипятком. Я стою и жду пока чай остынет, затем мне становится скучно и я ложусь на пол. Я смотрю в потолок. Я прслушиваюсь к самому себе и прощупываю свое состояние. У меня каждое состояние имеет свое название. Я даже как-то сделал специальную схему своих состояний. Сейчас у меня, по-моему, состояние "Будда". Совсем ничего не хочется. Лучшее состояние для смерти. Взять бы сейчас и умереть... А может все-таки чего-нибудь хочется? Женщину, например. Женщина... Слово распадается на семь букв и чем-то абстрактным начинает обволакивать меня ниже пупка.