Женщина - это ведь тоже символ, тоже что-то, чего обычно хочешь, когда этого у тебя нет. А когда есть? Когда я засыпал бок о бок с женщиной, это давало мне уверенность в завтрашний день. Я знал, что непременно проснусь, потому что рядом со мной есть то, что делает жизнь... сложнее, что ли? Иногда я просыпался прямо ночью. Я тихонько вставал, надевал наушники, включал токкату и фугу Баха и смотрел как она дышит. Ее рот всегда был немножко приоткрыт, и выражение всего лица было таким жалким и бессмысленным... Я вообще любил разглядывать ее лицо - когда она говорила по телефону, когда смотрела телевизор, даже когда она сидела на унитазе, я подглдывал за ней в щелочку. Когда мы занимались любовью, тьфу ты, когда мы совокуплялись как похотливые кролики, и она протекала подо мной как торпедированный корабль, судорожно дыша и издавая звуки диснеевской зверюшки, я старательно вглядывался в нее, глотал глазами каждую ее деталь... Так вот, я слушал Баха, подкрадывался к ней на цыпочках и приближался почти вплотную к ее лицу, и ее выдохи щекотали мне кожу. Она часто чувствовала на себе мой взгляд, просыпалась, смотрела на меня сквозь темноту заспанными глазами и я читал ее мысли: "Какой же он дурачок со своим Бахом-трахом, но он МОЙ дурачок". Тогда я выключал музыку, снимал наушники и спрашивал ее: "Знаешь почему в Содоме и Гоморре необыкновенно красиво пели птицы и неописуемо прекрасно пахли цветы?" Она качала головой, о чем-то догадываясь, и улыбалась всей своей похотью, и мне казалось, что это улыбается не она, а ее утроба, ее две набухшие губы под газончиком жестких волос, выбритых в виде сердечка (тоже мне эстетика!), поблескивающие в темноте влагой страсти, жаждущие схватить меня, поглотить всего, пожрать меня целиком и без остатка, и я становился таким маленьким и незначительным и терялся где-то между ее интимных складок. И тогда я отвечал за нее: "Потому что Содом и Гоморра были раем на Земле, но всякий рай должен быть разрушен!" Затем я брал ее за руку и мы уходили в наш маленький Содом.