— Чем же оно им не нравилось? Вон — речка, обрыв такой красивый… Чайки откуда-то прилетели…

— Не знаю, я насильник, а не предок. Только речка раньше считалась чем-то вроде дороги в мир мертвых, а крутые откосы — чем-то вроде трамплина в небо. Это ещё до крещения Руси.

— Ишь ты! Как по-писаному шпарит!

— И вообще, древние славяне считали всю природу вокруг живой. Не только вездесущий цикл — посев-прополка-сбор, но и реки, и поля, и лес, и даже каждый отдельно взятый пень. Предки поклонялись рекам, ручьям и священным деревьям, приносили им жертвы и даже гадали о будущем.

— Гонишь. Я читал, что древние славяне поклонялись десятку языческих богов и ставили деревянных идолов.

— Нет, не гонит. Помимо высшего пантеона были еще так называемые низшие духи — водяные, упыри, вилы, подпольники, мары, жареницы, кудельницы…

— Ни фига себе!

— …мавки, лоскотухи, боровики, да и много других. А вообще низшие духи назывались кромешниками.

У меня возникло странное чувство, будто мы — древние славяне, сидим ночью возле стреляющего искрами костра и верим, что все вокруг — живое. К месту здесь был и навес, и сложенные неподалеку лопаты, и стихотворение, вдруг пришедшее на ум кому-то из макрушников:

Я люблю кладбищенской сторожки Нежилой, пугающий уют, Дальний звон и с крестиками ложки, В чьей резьбе заклятия живут. Зорькой тишь, гармонику в потемки, Дым овина, в росах коноплю… Подивятся дальние потомки Моему безбрежному «люблю»…

— Это еще что?

— Клюев. Великий русский поэт.

— Я думал, великий русский поэт — это Пушкин.

— А я вообще не знал, что ты любишь стихи.

— Многого ты не знал. Я раньше в музее работал.

— А сейчас?

— Что сейчас? Сейчас с тобой пиво пью, с идиотом. Глупый вопрос.