Потом тщательно отскребаем поджаристые пельмени от стенок кастрюли.

Галилей настоящий друг. Он может выпить столько, сколько тебе нужно, чтобы проблеваться, отрубиться и нормально выспаться хотя бы раз в неделю.

Но вечер еще впереди. Я складываю грязное белье в сумку, мы берем в ларьке портвейн и едем к нему в общагу на другой конец города. Подальше отсюда. Потому что там есть жизнь. Там есть деревенское сало, есть душ, и нет никаких животных. И еще там есть стиральная машина. Автоматический «Индезит».

Галилей ласково зовет ее Стирминатор.

Управляться со стиральной машиной много проще, чем думает средняя домохозяйка. Нужно только полюбить ее, познать ее вместе со всеми ее металлическими потрохами, что бы это ни значило. Мы с Галилеем нежно открываем люк, круглый, как корабельный иллюминатор, и пихаем туда мои и его грязные шмотки. Да, я алкаш. Да, я не стремлюсь жить красиво и кому-то нравиться. Но у меня чистая кожа, и сплю я на свежей простыне. Если вспомнить о животных, которых я безвозмездно кормлю, можно поверить, что я почти святой.

Вот только я себя знаю лучше. Нет во мне ни капли хорошего.

Ласково и плавно нажимает Галилей нужные клавиши, крутит щелкающие ручки и давит большим пальцем овальную кнопку — самую главную, самую сокровенную. Загорается красный глазок. Шумит вода. Трещит термостат. Я беру у Галилея бутылку.

Я глотаю портвейн, приваливаюсь к теплеющему белому боку Стирминатора и закрываю глаза. Пристегните ремни — наш самолет отправляется в путь согласно расписанию.

В комнате у Галилея бардак, в порядке и чистоте только техника — компьютер, гитарный усилитель, проигрыватель и телевизор. Галилей любит технику, и она отвечает ему взаимностью. Он подключает к усилителю электрогитару, я беру с кровати акустику. Все уже состроено, все готово, и вот мы уже забываем о пельменях, портвейне, соседях и грязном белье. Мы играем один из самых восхитительных концертов — концерт для самого себя. А я еще и пою: