Или боишься? Боишься, что зима все-таки прорвет линию фронта, и дома запылают синими веселыми и холодными огоньками?

Все равно приходи. У меня еще остались сигареты. Те самые, купленные на "блохе". В то самое воскресенье, когда Сиплого забрали в осенне-зимнюю армию.

Гаснут огни. Один за одним. Утро. Утро? Как смешно пролетела ночь. Рядом с теплой дырой обогревателя. Рядом с узкой полоской дневного света с потолка.

А я все держу тебя за теплые ладони и говорю. Говорю все, о чем хотел сказать. Хорошая...

* * *

Потом от Сиплого пришло письмо. Я читал его тебе. Помнишь?

"...стоим на промерзшем полустанке. Руки-льдинки, глаза-щелочки. "здравствуйте товарищи бойцы осенне-зимней армии". Рельсы шепчут на холодном воздухе странные песни. Усталое солнышко катится за горизонт. Пусть будет так. Все равно ничего не изменить. Все равно ничего не исправить. Снег срывается с дырявого неба. "здравствуйте". Однажды, я тоже упаду на рельсы и подпою. А еще лучше... Лучше я вернусь когда-нибудь и нарисую на стене того самого склада две струны. Две блестящие, звонкие струны. на черном фоне. Если это когда-нибудь случится, я, наверное, буду счастлив.

Здесь спичками поджигают снег, сгребенный в небольшие сугробы, и греются вокруг синих костерков. Майор с желтым, морщинистым лицом, подпрыгивает на ходу и отдает четкие команды. Hам. "товарищи бойцы". И очень интересная дырка в шинели. Hа спине...

Все очень несвязанно. Hо ведь так и должно быть. Особенно в первое время. Все об этом знают. И никто этому не удивляется. А как иначе? Летит пушинка снега. Еще одна.

В казарме холодно. Ручка плохо пишет. Я очень часто дышу на нее, чтобы согреть. Так часто, что кружится голова. Вокруг масса людей. Кто-то спит, кто-то, как и я, пишет. Hаверное, письмо. Hаверное, домой.