- Ах, ты, окаянные, прости, Господи! - воскликнул он, разбегом разрывая порочный круг и прорываясь на свободу. Смех и дождь преследовали его, ручейками мурашек скользя по подмокшей спине. Какой ужас! Оторвавшись от преследователей, Федор Петрович на мгновение остановился, зябко ежась и жалея еще об оставленном дома старомодном зонтике, в спешке надвинул на слегка онемевшие уши черную фетровую шляпу и опрометью бросился в конец улицы, где по прихоти случайных прохожих все еще ярко светило солнце.
Улица, в окончании которой Федор Петрович искал свое спасение, всеми силами упиралась в старый заброшенный парк. Федор Петрович любил этот парк, любил вековые дубы, каждую осень усеивавшие жирными желудями мягкую черную землю, любил нежно-зеленые росточки, пробивавшиеся из них же по весне и служившие затем вкусным, калорийным питанием для заблудших овечек, он любил старые, заброшенные аллеи, будто бы специально пересекающие друг друга в самых неожиданных местах, и установленные там зеленые, подернутые печалью скамейки, на которых так уютно было временами подстерегать ускользающую в прошлое старость.
Ему недавно случилось отпраздновать свой юбилей, пятидесяти, с лишним, летие, большой праздник, сопровождавшийся бурным застольем, тотальным весельем и неограниченным количеством поздравлений, одно за другим воплощавшихся на специально предназначенной для этого лужайке возле его загородного домика.
Молодые коллеги по работе и старые школьные приятели, боевые подруги молодости и найденные в мирное время друзья наперебой старались преподнести ему любовь и счастье, свет и радость, уют и тепло, гром и молнию, а также многие другие атрибуты любого желающего ощущать себя респектабельным гражданина.