— В ее завещании об этом нет ни слова, — довольно бестактно заявил я.

В ответ на это отец разразился длинной и гневной тирадой, смысл которой сводился к тому, что нынешняя молодежь напрочь лишена чувства ответственности. Такие разговоры шли в доме часто, я уже научился не обращать на них внимания.

И вот в июне я окончил колледж, а уже в июле отправился в Лэмбурн, где использовал оставленные мамой деньги не только на проживание, но и на приобретение мерина-семилетки, с которым планировал выступать на скачках. Сделал я это, руководствуясь вполне здравым предположением: вряд ли мне позволят скакать на чьих-то других лошадях.

Отцу об этом я, разумеется, ничего не сказал.

Весь август я, что называется, набирал форму. Каждое утро приходил на конюшню, забирал свою лошадку, пускал ее галопом по окрестным холмам над деревней, а днем пробегал тот же маршрут сам. Й вот где-то к середине сентября мы уже могли рассчитывать на участие в скачках.

Волею случая — или то была рука судьбы — первое мое выступление в настоящих скачках состоялось в Фонтвелле, в начале октября того же года. Я так волновался, что детали события прошли для меня как в тумане, — казалось, все происходит одновременно, сливается в сплошное мутное пятно. Я настолько разнервничался, что едва не забыл пройти взвешивание. Потом прохлопал сигнал к старту и сразу же сильно отстал от остальных, пришлось проскакать целый круг, чтоб догнать других участников, и я так вымотался к концу, что ни на какую победу рассчитывать уже не мог. Мы стали одиннадцатыми из тринадцати, причем одного из наездников я обошел только потому, что он упал прямо передо мной. Так что дебют никак нельзя было назвать удачным. Но тренер, похоже, был доволен.

— По крайней мере, не свалился, и то слава богу, — заметил он уже в машине по пути домой.

Я принял это как комплимент.