сидела в переулочке"

Бежали дети за тобой. Асфальт жег пятки. Две крысиные косички били по плечам. Пятна люков расплывались в линзах слез. Беги, девочка, беги сколько нужно. Беги покуда в боку не взорвется боль. Беги, пока не выплюнешь легкие на этот раскаленный июльский асфальт.

Споткнулась и босоножка с правой ноги зверьком устремилась вдаль (так сказал Белый Умка). Коленки окрасились в красное. Встань, отряхнись, посмотри назад.

Ты видишь, их уже нет. Они устали раньше. Они питались злобой, ты питалась страхом. Страх оказался сильней. Он будет всегда с тобой. В их лицах. Hочью - возле кровати. И утром - отражением в зеркале ванной. Всю жизнь на спусковом крючке нервным дрожащим пальцем. С петлей на шее, с шаткой табуреткой внизу.

Вставай Клава, иди домой. Тебя ждет папа. Hе плачь. Тебе десять лет, ты красивая девочка, ты умная и добрая. Хоть и дурочка. Все говорят это. Кроме... хотя нет, у папы в глазах ты прочтешь тоже самое. Тебе десять лет, но ты помнишь на все триста.

Три школы за три года. Четыре года мировых войн в маленькой душе. Зима под тугим воротником. И крик, затянутый на горле зеленым шнурком. Как часто ты по ночам зачарованно выискиваешь призраков в дрожащем огоньке зажигалки. Что ты там видишь, Клава? Кого пытаешься отыскать сидя на кровати, такой огромной кровати в одиночной камере твоей комнаты. (Это уже было)

Это уже было тысячи раз. И еще один раз не помешает. И еще одна ночь. Пасхальная ночь с закосом под всеобщий праздник. Праздник чьего-то воскресенья.

Она смотрела на распятие, а видела перед собой дворнягу с пустыми глазами. А видела собаку с венцом из ржавой колючей проволоки на голове.

Какая пьяная потеха из каждой капли крови. И фаллические символы присыпанные пудрой на каждом углу праздника. Бредут по улицам забытые тени. Бредут по улицам ненужные клятвы. Прощения. Обещания. Пошлые молитвы. И Клава натягивает одеяло на себя до подбородка. И смотрит в чистое лицо потолка и шевелит ссохшимися губами.