Волнение постепенно вытесняло робость короля, и на его щеках заиграл румянец.

Урхарт одобряюще улыбнулся, и слова пришли к нему легко, как дыхание:

— Сир, могу заверить вас, что у правительства, — он хотел сказать „моего правительства", но эти слова все еще присыхали у него где-то во рту, — соображения сохранности окружающей среды будут выше всех остальных соображений.

Еще одно общее место, но что еще он мог сказать?

— О, я надеюсь. Возможно, мне следует извиниться за то, что я затронул эту тему, но министерство по проблемам окружающей среды должно, как я понимаю, вот-вот принять окончательное решение.

На секунду Урхарт испытал искушение напомнить королю, что это дело практически обречено на судебное решение, поскольку многие месяцы и многие миллионы ушли на официальные изыскания, и теперь дело ждало соломонова решения соответствующего министра. Урхарт мог бы намекнуть на то, что вмешательство короля будет выглядеть как попытка оказать давление на суд, однако не стал этого делать.

— Я разберусь, обещаю вам, сир.

Светло-голубые глаза короля, то и дело устремлявшиеся вниз, из-за чего он казался то искренним, то печальным, словно обремененным чувством какой-то вины, засияли неподдельным энтузиазмом. Он протянул премьеру свою руку.

— Мистер Урхарт, я уверен, у нас сложатся прекрасные отношения.

Без видимого приглашения дверь открылась, и в ней вновь появился личный секретарь короля. Почтительно поклонившись, Урхарт направился к двери. Уже почти на пороге он услышал:

— Еще раз спасибо, премьер-министр!

Премьер-министр! Вот оно, в первый раз. Это ему. Мое правительство! Мое правительство! Это назалось невероятным, но сколько было у Британии невероятных премьеров! Питт, двадцатичетырехлетний юнец. Еврей Дизраэли. Ллойд Джордж, отчаянный бабник, продавший свой титул пэра за звонкую монету.