…Деревня смотрела на мир заколоченными окнами, как брошенная баба, не мечтая и не рассчитывая, что когда-нибудь снова придут сюда люди, откроют дома, заживут прежней жизнью. Она уж и отвыкать стала от человеческого голоса. Да и не мудрено. Ведь жилым в ней оставался единственный дом, где коротал свой горький век старый Федот, который от одиночества разговаривал с лохматой, подслеповатой дворняжкой, почти единственной скотиной, уцелевшей от некогда большого и крепкого хозяйства.

Деревня уже давно опустела. Ее, как и Федота, некому было навещать. А тут среди зимы, в аккурат под Господне Крещенье, кто-то постучал в окно.

Федот не поверил своим ушам. Однако стук повторился, и дед подошел к двери, перекрестясь:

— Кто там? — спросил строго, не очень надеясь услышать человеческий голос. Но со двора донеслось умоляющее:

— Откройте, Христа ради!

Федот снял запор с двери. Он и сам не знал от кого и зачем закрывался, видимо, сказывалась многолетняя привычка к порядку во всем.

В дом вошла женщина. Простоволосая, щеки обморожены, вся иззябшая — в легкой куртке, рваной юбке, грязных сапогах. Она прислонилась к стене, не веря в собственное счастье: неужто добралась до человечьего жилья.

— Дедунь, можно отогреться? Как собака замерзла, — еле выговорила баба, стуча зубами.

— Раздевайся, иди к печке. Подкинь дров! — сказал старик гостье, спешно сбросившей с себя куртку и сапоги. — Горе какое привело? Иль сродственники тут жили? — никак не мог припомнить он бабу. Та, сев перед открытой топкой, расстегнула кофтенку, впитывая в себя все тепло. Ее колотил озноб.

— Никого у меня нет, дедунь. Одна осталась. И тут случайно оказалась. Водитель, как узнал, что платить нечем, вышвырнул из машины. Прямо перед деревней. А свет только у вас и горел. В других домах совсем темно. Я и попросилась сюда. Иначе сдохла б на морозе, — рассказала баба.