Бабе нравилось жить вот так — одной быть в центре внимания, вне сравнений. А тут судьба будто услышала. Исчезнувший всего на один день Мишка привел из города еще десяток своих. Те тоже заняли пустующие дома. Временами некоторые из мужиков исчезали ненадолго, но всегда вновь возвращались. Следом за ними в деревню потянулись бомжи. Последние, спасаясь от лютых холодов, подолгу отлеживались, согревая в тепле тело и душу. Они ни к кому не лезли на глаза, держались обособленно, понимая, что и эта деревня для них лишь временное пристанище.

Дед Федот, застав у Ольги Мишку, перестал навещать бабу, интересоваться ее жизнью. Ушел, качая головой, в глазах немой упрек застыл, больной, невысказанный. «А и что толку говорить с бабой, какая живет и думает не головой, а тем, что меж ног», — решил старик.

Он теперь завел дружбу с бомжами. Эти были понятны, их он жалел. Да и бездомные не обижали деда. То дров ему нарубят, то снег откинут от крыльца, наносят воды в баньку. А потом до ночи сидят у Федота, пьют чай, разговаривают.

Среди бомжей не было женщин. А мужики даже не замечали Ольгу. Она тоже не искала ни повода, ни случая познакомиться с ними. Не видела смысла. Ей хватало воров. Эти не давали скучать бабе, не оставляли в одиночестве. И Ольга цвела. У нее никогда в жизни не было столько постоянных хахалей. Она купалась в их внимании, комплиментах и подарках, никогда не интересуясь, откуда они берутся.

Баба постепенно приоделась. К ней вернулась былая уверенность, озорство, кокетство. Она верила, что так будет всегда. Ведь вот даже Мишка, оглядев ее как-то, сказал, что с Ольгой нынче не стыдно показаться в городском кабаке. И та стала ждать, когда он выполнит свое намерение, но Мишка не спешил. Баба обиделась. Стала оставлять у себя на ночь всех желающих. На Мишку не смотрела. А тот взял да исчез… Ничего не сказал Ольге.