Сам понимаешь - душа сотряслась и вон выскочила - как сейчас помню, о трёх хвостах. Зато смерти, скажу я тебе, не занимать стало. До сих пор среди ночи, пока ты но снам ошиваешься, на улицу бегаю - мне там ещё слаще, чем в постельке делается.

Присел Мишенька на край койки, не зная, что теперь делать. Вроде как получается - смерть искать решил - так ведь вот она, рядом. И жизнь идёт, и смерть на шёлковой простыне раскинулась, сосцы вперёд выставив. Да, точно, Ира - такая, раньше мог бы понять, ещё когда она впервые перед сном со стенами шепталась.

"Hадо ведь познакомиться!" - объяснила она нехотя. Больше, правда, не шепталась, но зато нет-нет, да заплачет вроде бы без повода - то ей свет не яркий, то темнота не тёмная.

...и тут Мише вовсе расхотелось... К чему тут свет? Путь не близкий, в дороге и простыть можно, и совесть потерять. Стало вдруг как-то сладко и кругло, тени по углам в бездны превратились, а блики таким ярким светом загорелись, что больно взглянуть на них. Тёмные волосы ирины шелестеть и прищёлкивать стали, а всё её тело заблестело и взвыло истошно - безо всякого звука, но так, что стёкла дрогнули и пошли живыми терщинами.

Так мишенькина смерть превратилась в огромный человеческий шар, проросший прямо на ирином теле. Внутри него то ухали совы, то бились рыбы, то жутко ворчала тишина. А сама шароносица всё больше молчала - руки её спали на шаре, а голова бродила глазами по окрестным предметам, как будто что-то потеряла наоборот - нашла, но положила в слишком уж тайное место. Иногда по утро Ира принималась выть. Вернее - даже не она сама - выло в ней, без тоски, не как зверьё, не как человек и от этого всё вокруг замирало, а людские сердца сжимались в точку от непонятия.