— Не огорчайтесь. Я дам вам еще один шанс, когда буду лежать в палате.

— Я работаю в реанимации, — возразила она. — И не поднимаюсь в палаты.

— Никогда?

— Только иногда, — ответила она, посмотрев на меня. — Дома у меня есть несколько ваших книг. Вы не могли бы их для меня подписать?

— Конечно, но только если вы принесете их в мою палату.

Она не ответила. Я смотрел, как она уступает дорогу двум санитарам, которые подвезли к моей постели каталку. Она снова повернулась ко мне.

— Сейчас мы вас переложим.

Я указал на груз, висящий над моим правым коленом, под лодыжкой.

— Как вы собираетесь сделать это с этой штукой?

— Мы знаем, как, — сказала она. — Просто расслабьтесь и не мешайте нам работать. Мы постараемся, чтобы вам не было слишком больно.

— Не нужно быть такой честной, — сказал я. — Лучше бы вы соврали и вкололи мне еще дозу.

— Не ведите себя, как ребенок, — сказала она, помогая санитарам перенести меня на каталку.

Меня пронзила острая боль, от которой перехватило дыхание.

— Дерьмо!

— Уже все, — сказала она. — Не так уж это было больно.

— Обещания, обещания... — бормотал я.

Склонившись надо мной, она вытерла мое лицо прохладной влажной салфеткой и произнесла:

— Вы в порядке.

— Вы тоже в порядке, — ответил я, когда санитары покатили меня к двери.

Я чувствовал себя идиотом, лежа с задранной кверху ногой, пока они толкали каталку вперед по коридору. Краем глаза я примечал людей, отходящих в сторону, чтобы позволить нам проехать; я был смущен, хотя понимал, что большинство из них не обращает на меня внимания. Это была нормальная больничная жизнь. Я закрыл глаза. Мне не хотелось видеть, как люди пялятся в мою сторону. С меня — достаточно.

Странно, но пощелкивание колесиков каталки напомнило мне стук колес подземки много лет назад. Не знаю, может быть, я задремал. Я всегда дремал в вагоне подземки, стоя спиной к дверям, а толпа давила, толкая меня вперед. Я просыпался, когда люди устремлялись наружу на 47-й улице, и вместе с ними выходил на станцию и наверх, на улицу, ведущую к офису, где работал.