Вот тоже ведь англичанин, размышлял Петр, хороший человек, жизнь положил, как говорится, на алтарь науки. Хотел неграм добро нести. А по следу его соотечественники двинулись с ружьями и пушками. Что им надо в этой далекой, не очень уютной для европейцев стране? Все золото манит?..

Вошел Иван Степанович. Сел в плетеное кресло рядом со столом, скосил глаза на книгу Ливингстона, на русско-английский словарь, хмыкнул одобрительно:

– Упорный ты, Петр. Усидчивый. Мне это нравится.

– Надо, – пожал Ковалев плечами.

– Да вот и Дмитрию не вредно было бы, а у него в руках я книги что-то не замечаю.

– У него интерес другой, к машинам его тянет. Который уже день с вашим ветряком возится.

Петерсон улыбнулся:

– Что верно, то верно. Хитрое приспособление он там придумал. Воды ветряк теперь будет качать раза в два больше… Ну что ж, займемся разговором?

Не на ветер бросил Петр слово одолеть здешние языки. Африкаанс, язык буров, в основе своей голландский, давался легко: все вокруг говорили на нем. Но Ковалев взялся и за английский – в стране он тоже был в ходу, – сидел над книгами, а разговорной речью занимался с Петерсоном.

– Откладывай словарь, – сказал Иван Степанович.

Петр встал. Что-то неладное почудилось ему. Он посмотрел за окно – над степью стояло мутно-багровое колеблющееся зарево.

– Пожар?!

– Какой там пожар, – спокойно откликнулся Иван Степанович. – Траву в вельде жгут. Это у нас перед каждой весной. По всей стране палы. Сентябрь. Считай, зима наша кончилась…

2

Зима кончилась, пришла буйная южноафриканская весна, незаметно перешедшая в лето. Зашумели короткие, частые сильные ливни. Совсем было пересохшая, измельчавшая Блюм-Спринт, пересекавшая город, теперь разлилась неимоверно и неслась, рвалась в просторы вельда бурливая и косматая, красная от подхваченного на берегах ила.