Каамо знает усатого сержанта. Он даже знает, как его зовут: Чарльз Марстон. Сержант здоровый и злой, как буйвол. Он уже бывал в краале

За соседней хижиной мелькнули яркие мундиры. Марстон со сворой солдат приближался.

– Надо уйти, – сказала мать. Руки ее повисли, как неживые. – Зачем сердить их?

Отец не ответил, подошвой придавил дымящийся табачный костерчик и замер так, настороженный, глядя на приближающихся англичан.

Марстон был, как всегда, зол. Его залихватские рыжие усы топорщились угрожающе.

Наверное, он прошел бы мимо, не споткнись о кувшин с пивом. Мутноватая жидкость плеснулась ему на ноги. Это вывело сержанта из себя.

– Свиньи! – заорал он. – Грязные бездельники, пьяницы!

Мать услужливо бросилась отереть его ноги. Марстон отшвырнул ее пинком.

Вот тут-то все и случилось.

Каамо метнулся, чтобы поддержать падающую мать, и нечаянно толкнул сержанта. Совсем нечаянно, видит бог. И тут же резкий удар стеком полоснул его. Каамо показалось, ему раскроили лицо. Взвизгнув и уже не думая, что делает, он схватил с земли камень – и тут все завертелось, как в бредовом сне.

Что-то крикнул отец, бросился вперед – не то заступиться за сына, не то отнять у него камень. Застонала мать. Кто-то схватил Каамо за руку и вывернул ее. Кровь заливала ему лицо. Мать толкнула его и крикнула:

– Беги!!

Он помчался и уже не услышал, а просто почувствовал напряженным дрожащим телом, как сзади грохнул выстрел. Метили в него.

Солдаты погнались за ним, но разве можно догнать молодого негра! Перемахнув через изгородь, окружающую крааль, Каамо птицей пролетел до ближайшего поля, вломился в заросли маиса и, уже невидимый, свернул к ручью, перебежал его и скрылся в густом кустарнике…

Он вернулся к своей хижине ночью. Большой костер горел, как погребальный факел. У хижины толпились негры. Они толпились возле тела отца.