Острые Кешины лопатки совершали под свитером сложные ритмичные движения, над плечом время от времени поднимались густые клубы табачного дыма, Кеша что-то мастерил, и это было так непривычно, что Манохину даже захотелось протереть глаза.

Прыщ шагнул вперед. Под его ногой предательски скрипнула отставшая половица, и Кеша испуганно обернулся на звук. В одной руке у него были плоскогубцы, а в другой Манохин разглядел какую-то свежеоструганную кривую деревяшку с прикрученной к ней куском проволоки тонкой стальной трубкой. Больше всего эта конструкция напоминала самопал наподобие тех, что мастерят мальчишки, начиняя их спичечными головками и свинцовой дробью. «Допился, – решил Прыщ, разглядев самопал. – Совсем крыша поехала.»

Кешины глаза удивленно округлились, и на одутловатой, с расплывчатыми неопределенными чертами физиономии медленно расцвела неуверенная улыбка.

– Васек, – сказал Кеша, – братуха… Ты откуда?

– Из санатория, – ответил Прыщ, входя в кухню и без приглашения садясь к столу. Он отыскал среди грязной посуды относительно чистый стакан, дунул в него на всякий случай и слил туда все, что осталось в бутылке. – Привет, Смоктуновский! Чего ты тут без меня клепаешь? В детство впал, что ли?

Не дожидаясь ответа, он осушил стакан, крякнул, задохнулся и схватил лежавший на грязной тарелке надкушенный соленый огурец.

– Ух, хорошо! – невнятно сообщил он Кеше, хрустя огурцом. – Всю дорогу об этом мечтал. А еще есть?

Ну, чего уставился? – спросил он, заметив, что Кеша молча смотрит на него с непривычным выражением глубокой задумчивости. – Вмазать, спрашиваю, есть?

– А? – встрепенулся Кеша. – Вмазать? Вмазать нету. И бабок тоже нету. Если бы ты предупредил, что откинешься, я бы достал, а так…

– Предупреди-и-ил, – сварливо протянул Прыщ. – У тебя что, календаря нету? Сидишь тут, херней занимаешься, игрушки мастеришь.., а вмазать нету! Козел ты, Кеша, бля буду, козел.