На обживание и отдых дали Дашке три дня.

И вот тогда впервые достала баба из угла материнские вещи. Разложила их на сером столе.

Измятые, они топорщились складками, рукавами. Пахли затхлостью.

Дашка решила примерить сарафан. Длиннополый, тяжелый, он стиснул Дашку в объятиях швов, прострочек.

Мать была худенькой женщиной. Дашка сунула руку в кар­ман сарафана, почувствовав в нем что-то. И вытащила завязан­ный узлом носовой платок. Развязала его.

Узнав почерк матери, расплакалась. В платочке была мо­литва матери к Богородице о ней, Дашке.

Баба перестирала вещи. Помылась. Привела в порядок хи­бару. Она уже огляделась на новом месте.

Горсть домов, которую в насмешку кто-то назвал селом, слов­но по нечаянности выронила из рукава сахалинская жестокая пурга.

Дома строились как и где попало, лишь бы подальше от сырости и тайги, где, как говорили старожилы, нередко случа­лись пожары.

Кто-то, скупой на тепло и фантазию, дал селу казенное имя, будто выбитое на булыжнике. Здесь никто не рождался. Здесь только умирали. Здесь у каждого жителя была одна на всех меч­та - быстрее дожить до свободы. Полной, настоящей, когда можно будет идти, ехать куда хочешь, не спрашивая разреше­ния участкового. Когда можно смеяться и плакать в полный голос. И никто не обругает, не прикрикнет, не оскорбит.

Дашка тоже мечтала о том.

В Трудовом, а это баба узнала сразу, жили условно-досрочно освобожденные и пораженные в правах. Первых звали условниками, участковый называл их фуфлом, вторых - ссыльными.

За теми и другими следила милиция неусыпно.

Дашка работала на деляне в бригаде Тихона. Бригадир был старше всех. Седой, степенный мужик, он не любил разговор­чивых. Был краток и угрюм.

Как-то на перерыве, у костерка, подала Дашка Тихону круж­ку чая. Тот и отогрелся сердцем, разоткровенничался:

—   Вот такой же чаек довелось мне впервой в Белоруссии попробовать.