Старушка угостила. Пожалела меня, непутевого. И свои, и немцы посчитали за убитого. А я ночью стонать на­чал. Бабка и подобрала. Все молила Бога, добрая душа, чтоб выжить мне дозволил. Да уберег от лютости. Два месяца лечи­ла. А когда я на ноги встал, решил к своим пробираться. Напо­ролся на облаву. Немцы лес прочесывали, партизан искали. А поймали меня - дурака, - вздохнул Тихон и продолжил: - Как партизана, повесить хотели. А тут на мое счастье подвалил какой-то с местной блядешкой. И спрашивает, указав на меня, знает ли? Та глянула и говорит: «Не местный. Иначе не он, так я сама бы его на себя затащила». И тогда из партизан меня в окруженцы произвели. А таких не вешали. И отправили в Ос­венцим. Там я на таких, как сам, напоролся. Тоже после боя свои не подобрали. За мертвых сочли. А может, отступали в спешке, не до нас им было. Сдружились мы с мужиками. Реши­лись на побег. Впятером. А нас поймали. С собаками, - со­рвался голос у Тихона.

—  Так ты там до конца войны пробыл? - затаив дыхание, спросила Дашка.

—  Да. В особом бараке. На нас опыты ихние доктора про­водили. Вводили в вены всякую гадость и наблюдали, как борется организм с болезнью в состоянии голода. Мне сказа­ли, что я десять смертей пережил... Только зачем - не знаю. Вдвоем мы дожили до освобождения. Когда наши открыли барак, мы подумали, что сошли с ума, русскую речь услы­шав. А нас за микитки и в товарняк. Думали, что домой от­правят. А нас - в Воркуту. На уголек в шахту. За что? Да за то, что воевали, что в плен попали, живы остались. Нас таких в Воркуте не меньше, чем в Освенциме, было. И тоже... Мерз­ли, дохли пачками. На нас другой опыт ставили. Уже свои. Сумеем ли, пройдя все лагеря и зоны, людьми остаться, - поперхнулся Тихон.

—  БылО бы за что мучиться. В плену, как я слыхал, милли­оны перебывали. Лучше б вы там и остались, чем так верну­лись, - подал голос Кривой, отпетый ворюга, который, по его же признанию, из каждых десяти лет сознательной жизни всего год гулял на свободе.