- А ну его, - прохрипел Бардадым. - Давайте выпьем - и никакая хвороба нас не возьмет.

Лицо деда Матвея покраснело. Он грохнул кулаком по столу:

- Ах, значит, так?! Их под суд, а они праздничек себе устроили?… А ну-ка марш отсюда к чертям. Все!

- Ну-ну! - зло произнес отец. - Ты в моем доме не распоряжайся.

- Ах ты ж!… - Дед пошел на него, подняв кулаки, и вдруг судорожно вздохнул, будто ему дали под дых, качнулся, зашарил рукой в воздухе.

- Матюша! - вскрикнула бабка Акулина, бросаясь к нему.

Дед Матвей заваливался на бок, схватившись за сердце.

- Держись за меня, деда, держись, - говорил Родион, подпирая его руками.

Гости, толкаясь, выходили из комнаты. Баянист тоже был не прочь уйти, но Бардадым придержал его:

- Ты, милок, сиди, отыгрывай свое - мы тебе заплатили.

И мать поднялась из-за стола, но отец схватил ее за руку:

- А ты куда? Ничего с ним не станется.

Она вырвала руку и вместе с бабкой Акулиной повела деда Матвея на воздух. С порога Родион оглянулся. За столами остались отец, Бардадым с Антонидой и еще несколько мужчин, незнакомых Родиону. Наверное, строители животноводческого комплекса.

Родион сидел у себя в комнате за столом перед раскрытым учебником, но никак не мог сосредоточиться и унять в груди дрожь. Он впервые испытывал чувство растерянности и тревоги: понял, что в старую хату вошла беда.

Дед Матвей лежал на диване под клетчатой бабкиной шалью и с высоких подушек хмуро смотрел за окно на пустынный выгон. Бабка Акулина запаривала в кастрюльке травы. Мать мыла посуду, горой сваленную на столе.

На веранде раздались неровные шаги, в большую комнату вошел отец с усмешкой на лице, набрякшем от самогона. Подтянул табурет к дивану, сел:

- Батя, ну что ты так расстроился? Ну ты же гвоздь, отец! Ведь ничего страшного не случилось.

Деда Матвея передернуло, он рывком приподнялся на подушках и закричал стончавшимся от возмущения голосом: