— Ладно, — пожав плечами, согласилась Донна. — Давайте вспоминать. На мне были джинсы, туфли на высоком каблуке, свитер лилового цвета, под ним — блузка, в ушах — серьги, кошелек, драгоценностей больше никаких, на лице косметика, волосы распущены так же, как сегодня. День был обычный, прохладный... Я больше не могу припомнить ничего такого, о чем бы я уже не рассказывала миллион раз. Ну, он просовывает голову в окно и говорит: «Если ты взглянешь на мою руку, то увидишь, что я держу пистолет». Я испугалась, понимаете, и была в шоке. Кому хочется, чтобы его застрелили? Поэтому сделала все, как он велел.

— Донна, вам не показалось странным, что за четыре недели вашего пребывания у него в плену это был единственный раз, когда он угрожал вам оружием?

— Не понимаю.

— Он рассказывал вам об убитых, которых зарыл по всему штату, а не говорил ли «этого я застрелил из пистолета»? Или: «эту я заколол ножом»? Или: «этого я ударил по голове дубинкой»? — Она отрицательно покачала головой. — Вы меня понимаете? Похищая вас, он угрожал пистолетом. Но потом, пока вы были вместе с ним, ни разу не достал оружие и не рассказал, как применял его в конкретных актах насилия?

— Он только и твердил об актах насилия, — возразила Донна, скорчив гримасу по поводу бестолковости Джека. — И всегда был готов лягнуть меня за что-то или выпороть до полусмерти. Он сам утверждал, что убил сотни людей. По-вашему, этого мало?

— Нет. Вы никак меня не поймете. Избивать, унижать — это, безусловно, насилие. Но вытаскивал ли он хоть раз нож или пистолет? Дубинку? Что-нибудь?

— Ну-у...

— Когда рассказывал вам о своих преступлениях, уточнял ли, какое оружие использовал? Как убивал? Переехал машиной? Сбросил бомбу? Отравил? Задушил? Как?

— Я не знаю. — Она раздраженно пожала плечами. — Этот тип упивался разговорами об убийствах, но не помню, чтобы при этом уточнялось — застрелил он свою жертву или заколол, и не понимаю, какая, к черту, разница.