— Теперь к делу, ребята, — сказал он, решительно ломая сигарету в пепельнице.

— Мы вас слушаем, Константин Дмитриевич.

— Ребята, как вы отнесетесь к удвоенным гонорарам?

— Плохо, — сказал я. — Двукратный гонорар означает десятикратный риск. А риска нам обычно и так хватает...

— А я хорошо, — дерзко возразил мне Муха. — Машину новую куплю, а то в старой пепельница забилась.

Но шутке никто не рассмеялся.

— Что случилось, Константин Дмитриевич? — спросил Док.

— Кое-кого на Западе не устраивает наш президент.

— Хорошее начало. Многообещающее, — хмыкнул я.

— Нас что, пошлют усилить его охрану? — не совсем уместно сострил Муха.

Боцман с Артистом молчали. Еще успеют сказать свое веское слово.

— Перестаньте дурака валять, ребята! — не то попросил, не то приказал Голубков, кажется, уже злясь. И вообще выглядел он неважно — похоже, переутомился. Служба у него, что и говорить, не сахар.

Я строго посмотрел на ребят. Они притихли.

— Мы вас слушаем, Константин Дмитриевич.

...Поезд прошел стрелку, вагон качнуло, еще раз качнуло на другой стрелке и пошло мотать. Заскрипела обшивка, залязгали сцепы. Теперь болтанка не пройдет, пока не наберем или, наоборот, не сбавим скорость. Но машинисту не было дела до качки в отдельно взятом купейном вагоне. Он вел локомотив с той скоростью, которую считал нужной.

Ночь.

Боцман, Артист и Док сопят в обе дырки. Артист свесил руку с верхней полки, и она мотается в противофазе с вагоном. Муха едет через вагон от нас. С ним в купе сезонники откуда-то с Украины. Нагорбатили в Москве по жалкой штуке баксов и довольны, как слоны. Водка, сало. Так что Муха, скорее всего, тоже не спит. Вживается в образ. Мову учит.

Я не сплю, потому что думаю. Я обязан думать. Я сказал Голубкову, что я согласен. Я — значит, мы. Я — командир. Я не оставил ребятам выбора.