- Только не уходите, - упрашивают сестрички.

Угрюмо киваю. Понимаю, что уходить нельзя.

- Позвоните ко мне наверх, предупредите, что я тут.

Они исчезают. Я присаживаюсь на табурет и тут же встаю, возбуждение и ярость не дают расслабиться. Ох, дьявольщина, его не берет реланиум. Будто водой укололи - прежний взгляд, прежние мысли.

- Сиди, сиди, жди, - улыбается он. - Я подожду. Я...

И он продолжает. Hа протяжении двух с половиной часов я слушаю, что и как он сделает со мной и моим окружением. Я не вчера появился на свет, но узнаю много нового. В какой-то миг не удерживаюсь, подхожу и бью его наотмашь по физиономии. Hо ему, естественно, ничуть не больно, удар лишь умножает его силы.

- Ах, гандон! - задыхается спеленутое существо. - Сейчас... сейчас я тебя натяну...

Я проверяю узлы, подтягиваю то в одном месте, то в другом. От собственной беспомощности он приходит в окончательное бешенство, речь делается бессвязным набором матерщины. Бросаю взгляд на часы - где же эти сволочи!

И тут они появляются на пороге: все трое. Я оказываюсь свидетелем удивительной метаморфозы: псих моментально успокаивается. Ему достаточно одного только вида вошедших, хотя во мне их внешность не пробуждает никаких особенных чувств. Впереди - пожилой коренастый доктор, за его спиной - два мирных, добродушных санитара. Соображаю, что в этом-то неистребимом добродушии и прячется самое главное.

- Что же ты разбушевался? - участливо спрашивает один из них, лет сорока, весь в крупных веснушках.

Самоубийца отворачивается.

- А я его знаю, - сообщает мне доктор негромко. - Он у нас уже лежал. Ему было шесть лет, когда он выскочил на дорогу: побежал за мячиком. Попал под грузовик. Через месяц от него отказались родители.

- Молодцы, хорошо связали, - хвалит меня санитар и берется за узлы. - Hу что, поехали? - обращается он к парню. Тот молчит.