В общем, надо пить кофе, пока я один. Это не запрещено, однако бабуля, случись ей застать меня за этим занятием, может проявить заботу и угостить бутербродами с колбасой. Ведь она совсем одинока, ей некого побаловать. С колбасных кружочков грубо, с мясом, содрана кожура; я сразу представляю бабулины ногти, а то и зубы, которыми она впивается в пищу. Рот наполняется слюной - признак не голода, но подступающей рвоты. Залпом опустошаю чашку и выбегаю на перекур.
Когда возвращаюсь, обнаруживаю худшее: бабуля тут как тут. Я придвигаю к себе стопку с историями болезни и с остервенением начинаю делать записи следующего содержания: "состояние удовлетворительное, новых жалоб нет, неврологически - без ухудшения". Это - дневники; по количеству клиентов мне придется повторить волшебную фразу сорок раз. Так в старину наказывали нерадивых школяров: напиши сто раз то-то и то-то... иначе останешься без обеда. Один к одному.
Бормочет радио, бабуля прислушивается и что-то улавливает.
- Врать не буду, не знаю, - заявляет она. - Что слышала, то и говорю. Его зовут не Ельцин, а Борух Эльцин.
- М-м? - я недоверчиво мычу. - Ох, совсем забыл...
И снова вылетаю прочь - якобы по спешному делу. Карету не прошу - не те, государи мои, времена. В коридоре меня атакуют. Сразу три тамагоччи в колясках, подобно лихой кавалерии, берут меня в клещи.