Людвиг, зажмурив глаза, слушал голос Мейракса, и ощущал текущий по жилам бальзам, и слышал флейту, льющую мелодию, усыпляющую его. Ему уже снился сон, что они сидят на крыше с Мейраксом, который превратился в Эндимиона, и для их чувств нет никаких преград. А Мейракс наигрывал, как он предавался любви и гастрономическим удовольствиям тогда, в лучшей своей жизни...

Когда Жираев открыл беззвучный французский замок, и разделся, как всегда догола прямо в прихожей, он услышал в гостиной незнакомый голос. Прислушался. Некто нес какую-то околесицу, словно прочитывая биографию античного времени. Но кто? И кому?!

Судя по голосу, юноша, рассказывал об Афинах и тамошней жизни. Жираев хмыкнул про себя, подкрался на цыпочках и заглянул, вытянувшись, в окошко над дверью.

Что он там увидел! Волосы встали у него на голове, и судорога скрутила горло! Все флоксы были разбросаны и погибали на полу. Его коллекция флоксов! Его лакомство! Его пища! Его жизнь! Людвиг спал в кресле серой горой. По столу же прохаживалась какая-то отвратительная дрянь. Это была невероятных размеров муха - ростом с хорошего петуха. Она-то и рассказывала историю якобы своей жизни. На тоненькой шее мухи блестела золотая медаль Людвига, которая столько стоила Жираеву: припомнились взятки всем райкомовским работникам снизу до верху, и как он лизал им жопы сверху до низу, вспомнилась и "загадочная" смерть Большевика. Но что это! Муха остановилась, подцепила двумя лапами цветок флокса, протянула свой мерзкий хоботок и увлеченно, с блаженством долго говорившего, начала сосать сок.

Жираев охнул, как баба, руки его опустились. Он оказался на четвереньках, и в диком ужасе и злобе вполз в гостиную. Муха отшвырнула высосанный цветок, и так закончила речь: