Я так обрадовался, что подпрыгнул раза три в комнате.

Только мама была грустной. Я даже испугался, что она меня не пустит.

Но мама сказала:

- Конечно, я тебя отпускаю. Ты ведь давно мечтал. И с папой надо тебе увидеться. Расскажешь, как он там живет.

Мама сходила в нашу школу и договорилась с директором, чтобы меня отпустили на субботу.

Мы шли из школы вместе с Бабенковым, и он вдруг сказал:

- Ты чего врал, что к отцу в Москву едешь? Твой отец вас бросил, понял? Я слышал, как моя мать говорила.

Мне самому иногда такие мысли приходили в голову. Но я старался об этом не думать, даже глаза зажмуривал и головой мотал, чтобы выгнать мысли, так становилось страшно в те минуты. И сейчас тоже мне стало страшно, но я старался не выдавать себя и закричал:

- Ты что, на солнце перегрелся?

- Я-то не перегрелся, а ты вот - заврался. Отец его бросил, а он - в Москву, говорит, едет.

- Да еду же я! Отец там в командировке. Его сейчас к Государственной премии представили. Газеты читаешь?

- Читаю.

- Плохо читаешь.

- А когда писали про премию?

- Давно уже, неделю назад. В газете «Правда», понял? И в «Ленинградской» было.

- А в «Ленинских искрах» писали?

- Не знаю, - сказал я. - Она детская, а это же взрослые премии. Я нащупал в кармане железнодорожный билет.

- Мой билет, во, видишь? Написано: «Ленинград - Москва. Детский. Пятьдесят процентов».

- А что же тогда мать моя говорила? Вот тоже - дает, - захихикал Бабенков. - Ну и путаница!

Я, конечно, Москву много раз видел по телевизору. И Красную площадь, и Останкинскую башню.

Когда мы подъезжали в нашем сидячем поезде к Москве, было уже темно. Останкинская башня красиво светилась в небе, и все пассажиры смотрели на нее в окна.