Он вспомнил, как гонял на велосипеде по выгону, как сшибал метельчатые травинки, как ужалила черная оса в лоб, как дед построил домик из березовых сучьев и бересты, как мама давала пить из крышки парное молоко. Как в этом молоке плавала козявка, а Ефим травинкой вылавливал ее. Как в дождливую погоду выглядывал из-за навеса мокрый баран и блеял. Как курицы тихо кокали ночью, а он этих звуков боялся.

Я внимательно посмотрел на Серегу. Такого я его еще не видел. А он явно увлекся, лицо раскраснелось, руки дрожат.

- А потом там написано про войны, про игру "полевой телефон", как он разматывал провод, пригибаясь, чтобы не засекли. И как его, в конце концов, засекли, и как накормили колючим горьким репейником, и как им же облепили до самой макушки, что родная мама с папой не узнали. Сначала Ефим думал, что все определяется в детстве, и детство это возвращается, будто кто-то там, наверху, отматывает пленку в своем бездушном кинопроекторе, ища дефектные кадры. А потом понял, понял, что он просто сходит с ума, и сходил всю взрослую жизнь, сидя у комода с воспоминаниями, заменившему Ефиму настоящую жизнь, что посвистывая, прокатила на бронепоезде с запертой дверцей, ощетинившаяся пушками и пулеметами.

Ефим вспоминал, как, став постарше, он с братом построил шалаш, в котором места хватило только маленькой печурке, как стрелял из рогатки в тетку и попал ей в нос алюминиевой пулей, отчего та уронила тазик в реку. Слезы душили Ефима, воспоминания смешивались, вызывая странные иллюзии.

Глупая вышитая надпись на фуфайке, красные буквы АС/ДС, глупая Вика из Прибалтики, бессердечная Вика, таранившая его велосипед своей раздолбанной "Камой", но не потому, что вредная, а потому как влюбилась. И он влюбился, да не понял, испугался, начал читать книги и философствовать, оправдывая скучную жизнь умными словами. Hо, это было много позже.

- Больной какой-то, Ефим этот, - сказала бабушка.

Hо на реплику никто не обратил внимания, а Серега, облизнув пересохшие губы, продолжил: