А она умела рассказывать невероятные истории, от начала и до конца сотканные из таких изящных фантазий, каких нам никогда не доводилось слышать. Следует заметить, что слово «фантазия» здесь не совсем уместно. Как неуместно прозвучали бы и слова «выдумка» и «ложь», ибо Лиза Вронская повествовала безо всякого умысла. Лиза импровизировала импровизации ради, и в ее грандиозных композициях теснились образы офицеров и певцов, хирургов и режиссеров, скрипачей и одиноких стариков, сокрушенных неизвестными болезнями. Все они метеорами проносились в ее рассказах, на миг ослепляли наше воображение и тут же рассыпались в прах, чтобы вновь возникнуть в какой-нибудь другой, совершенно не связанной с прежней ни по месту, ни по времени истории, возникающей словно из небытия.

Ее неудержимая фантазия ввергала знакомых и незнакомых нам героев в лабиринты филигранно увязанных взаимоотношений. Ее истории всегда были исполнены драматизма, всегда зиждились на описании двух крайне противоположных состояний души: предощущения немыслимого счастья или неотвратимой душевной, а может, и телесной катастрофы. Они были проникнуты страданием и восторгом, в них причудливо переплетались мерзость и благородство. Ах, как сияла Лиза Вронская, когда ведомые ею фигуры Начинали кружиться в бешеном темпе вальса — и-и раз, два, три, раз два, три… Вдруг три четверти сменялись медленным ритмом марша, ибо очередная история приближалась к концу, предстоял фатальный финал, и Лиза Вронская понижала голос и скользила взглядом по нашим глазам. Мы трепетали, предчувствуя скорую развязку очередной истории, нам хотелось слушать Лизу еще и еще, упиваться звуками ее голоса, потому что целый день мы проводили в душной пыльной канцелярии, и души наши рвались в неведомый, далекий полет…

Витан Пешев утверждает, что Лиза Вронская — досадная фантазерка, и только. Но на его мнение, как мы уже объясняли дважды, полагаться нельзя: Витану Пешеву не впервой проявлять чувство нетерпимости.

Однако больше всего его взбесила последняя историй Лизы, в которую она изящно ввела и себя. В том смысле, что она поведала нам о своей таинственной связи с недавно преставившимся швейцарским бизнесменом-фармацевтом. Он отписал ей значительную денежную сумму, о чем сообщалось в «Журналь де Женев», где имя Лизы фигурировало в обширном списке наследников.