Набросил на Инку простыню, задержав взгляд на стройном длинноногом теле с шоколадными – русская, откуда же? – крупными сосками.

– Ухайдокал я тебя?

– Ничего, – шепнула она, – спасибо.

– Пойду подхарчусь, а ты сосни пока.

– Я уже. – Слабо улыбнувшись, она указала на свой распухший рот.

– Пошлячка. Даже я до такого не опускаюсь.

– Ты нежный, хоть и жуткий, а бабам можно, мы грубые.

В холодильнике у Инки кое-что нашлось. Он вытащил и поставил на огонь обширную сковороду с обжаренными в масле и затем протушенными баклажанами под сыром. Соорудил бутерброд. Открыл пиво.

Было странно снова есть, хоть и это чувство странности он тоже испытывал уже не впервые. Так -или иначе всякий раз заново приходилось вспоминать вкус того или другого продукта, напитка. А вот собственные пристрастия в нем засели, оказывается, гораздо прочнее. Баклажаны он обожал, никогда не забывая об этом, а, например, к жареной свиной печени, еще одну сковороду с которой он обнаружил в самом низу, его ничто не заставило бы притронуться.

Процесс еды. Насыщение организма для сохранения его работоспособности и нормального функционирования. Об этом чрезвычайно скоро забываешь, как только расстаешься с функционирующим организмом как таковым.

А еще в холодильнике был торт. Большой. Слишком большой, чтобы не полюбопытствовать, поэтому он вытащил коробку и нескромно заглянул внутрь. Торт был свадебный.

На белом, обрамленном чуть розоватой глазурью поле располагался флердоранж из высоких сахарных лилий, напоминавших корону. В середине каждой лилии торчали тычинки из крема на тонких стебельках, и в каждой тычинке сидело по алому брусничному глазку. По розовому разливу россыпь голубеньких цветочков. Никаких надписей, что в общем-то не характерно для свадебного торта.