Торт занял свое место. В холодильнике было и шампанское. И «Смирнофф» – два литра. И всякие баночки и деликатесные упаковочки. И разнообразные рыбные нарезки. И соусы-майонезы. И…

– Эй! – крикнул он в комнату. – У тебя сегодня сабантуй? Наворочено на Маланьину свадьбу.

– Ага, – сказала Инка, плюхаясь в простыне на табурет под полочками и зевая. – Ой! – Прервав зевок, сморщилась и пересела так, чтобы быть на одной ягодице. – Всю мне… тело истерзал. Замуж я выхожу, помолвка сегодня.

– Здесь?

– Здесь.-У тебя?

– У меня.

– И именно помолвка, а еще не свадьба? – Он Понял про торт. – И во сколько же?

– Да вот часа через два первые гости начнут идти.

– Ну ты даешь, – только и нашелся он. – Спохватился: – Погоди, а почему не в доме жениха, как положено? Невеста-то вроде как непорочной должна быть, а значит, и в дом к ней жених ни ногой. Или я путаю?

– Не знаю, что и ответить вам, сударь мой, – сказала Инка, потягиваясь в притворной задумчивости. – Похоже, я допустила ошибку, допустив вас к утреннему приему… тьфу! «Допустила, допустив» – ляпсус, снимается. И вообще все снимается!

Сбросив простыню, она с воплем «Гоп-ля-ля!» повисла у него на шее.

– Здравствуй! – Она назвала его по имени. – Не поздоровались ведь еще, не успела я дверь открыть, как оказалась в койке.

Имя, которое Инка произнесла, не было настоящим.

Выполнив работу, которую делал теперь, он, если так можно назвать, обращался с вопросом. Ему опять-таки, если это можно так назвать, отвечали. Если – нет, тогда он снова выполнял свою работу и снова спрашивал.

В случае положительного ответа детали его не касались. Он просто оказывался здесь в таком виде, в каком надо, в каком ему разрешили здесь бывать. Собственно, внешность у него оставалась без изменений в сравнении с тою, с которой он был когда-то просто обыкновенным живущим в этом Мире человеком.

Разумеется, это было недоступно пониманию. Или, наоборот, совсем просто, но тогда непереносимо жутко.