Приезжала дочка с фруктами и жалобами на мужа. Заходил сосед с бутылкой кагора - его, мол, даже детям дают для укрепления здоровья. И правда, после сладкого вина на душе полегчало. Через неделю Аркадий Яковлевич снова вышел на Арбат. Теперь он рисовал медленнее, вдумчиво вглядываясь в каждый след карандаша, каждый жест своей марионетки, испуганно привыкая к случившемуся. А вечером, не в силах понять происшедшего, второй раз в жизни напился в хлам. Hочевал у каких-то знакомых, черт его знает где, проснулся рядом с незнакомой блондинкой, смотревшей на него с недоуменным восхищением. Hа пятьдесят четвертом году жизни он все-таки стал художником. Он вернулся домой пешком, перебирая улицы как фотографии. Поднялся по знакомой лестнице, с первого раза вытащил нужный ключ. Достал с антресолей свой первый мольберт. Выбрал холст, проверил грунтовку, налил масла в крышечку из-под кофе, отыскал в ящике любимую кисть... И закрепил ее в деревянной руке куклы. Жизнь его наполнилась до краев, как последний теплый сентябрьский день наполняется солнцем. С утра он рисовал на Арбате - не ради денег, нет. Аркадию Яковлевичу было радостно видеть, как на бумаге отражаются люди - самые разные - лучше, чем они есть. И ему платили улыбками - щедро и без обмана. После работы Аркадий Яковлевич заходил ненадолго в маленькое кафе у метро - его там уже знали и без слов подавали на стол маленький двойной кофе. Потом домой - к картине. Уже проступали на холсте контуры деревьев и строчка садовой дорожки, у ствола вырисовывался тоненький силуэт. И работы оставалось - дай бог, на месяц. Аркадий Яковлевич не торопился, лелея в душе каждую веточку будущего сада. Разговаривал с марионеткой, как говорят с зеркалом, выверяя на словах каждый штрих, каждое пятно цвета. Старая кукла в ответ щурилась пристально, подмигивая временами от сквозняков - будто действительно понимала. Ошибки быть не могло - картина оживала на глазах. Он позвонил дочке и сказал приезжай к ноябрю.