Его дикарская нестриженая грива выбивалась из под стального шлема, словно клочки знамени; какая-то стрела порвала его развевающуюся каффию. На своем диком жеребце он был похож на демона из мифа. Конан был вооружен не кривой саблей, которую обычно используют жители пустыни, а большим западным палашом — его любимым из всех видов оружия, которыми он мастерски владел. В его кулаке, на котором был виден глубокий шрам, эта полоска вертящейся сверкающей стали прорезала красный путь сквозь туранцев. Она поднималась и падала, разбрызгивая алые капельки в пустынный воздух. С каждым ударом она крушила доспехи, тела и кости, раскалывая череп там, отрезая конечности здесь, швыряя третью жертву на землю с разрубленными ребрами.

Через каких-то полчаса все было кончено. Туранцы погибли почти все, кроме нескольких человек и их начальника. В разорванной одежде, с окровавленным лицом, хромающего и растрепанного, эмира привели к Конану, который сидел на своем запыхавшемся коне, вытирая запекшуюся кровь со своего стального оружия об халат одного из трупов.

Конан остановил на поникшем командире презрительный взгляд, не без примеси сардонического юмора.

— Значит мы снова встретились, Бохра — произнес он.

Эмир замигал, не веря своим глазам.

— Ты! — выдавил он с трудом.

Конан засмеялся. Десять лет тому назад киммериец служил в туранских наемниках. Бросил свою службу он достаточно поспешно из-за небольшого приключения с женой одного офицера. Настолько поспешно, что не заплатил за проигранное пари тому самому эмиру, который сейчас стоял изумленный перед ним. Теперь, спустя годы, тот же самый Бохра разгромлен в бою своим старым товарищем, чье имя никогда не связывалось у него с именем ужасного главаря пустынных разбойников.

Конан наклонился к нему с прищуренными глазами.

— Вы ждали нас здесь, не так ли? — спросил он.

Эмир опустил голову. Ему не хотелось давать информацию главарю разбойников, даже если они раньше и пьянствовали вместе. Но он слышал слишком много мрачных историй о кровавых методах зуагирцев по вытягиванию сведений из пленников. Толстый и мягкий от многих лет роскошной жизни, туранский офицер боялся, что не сможет долго хранить молчание под пыткой.