Хотя со стороны все это больше напоминало совещание в штабе, например, заирских повстанцев. Молодой вождь играл роль грозного Лорана Кабилы. Борис Кондратьев и сержант Пантелеев в качестве российских военных советников объясняли грозному, но бестолковому мятежнику, как лучше захватить столицу Заира.

Наконец сержант перерисовал остров на лист бумаги, отметил крестиком, где в последний раз видели старика Кондратьева, и велел расписаться.

Подпись иностранного гражданина он изучил с пристрастием и спросил:

— Это вы на каком же языке расписались? На африканском, что ли?

Борис отвернулся. Кофи невозмутимо ответил:

— Я расписываюсь по-французски.

Это государственный язык моей страны.

«Ишъ ты. По-французски он расписывается! — Сержант даже носом закрутил. — Какие мы все независимые да гордые».

— Любовь Семеновна, я вас просил фотографии мужа поискать, — вспомнил Пантелеев. — Нашли?

— Да-да, вот…

Руки у старушки уже не дрожали, а тряслись. Она едва сумела передать милиционеру семейный фотоальбом.

— Меня последних лет снимки интересуют… Вот здесь его давно фотографировали?

На черно-белой карточке дед Бориса стоял в полушубке, среди сугробов. Одно ухо ушанки задрано кверху, как у деда Щукаря. В руках двустволка, а правая нога картинно опирается на поверженного кабана.

— Когда ж это было-то? — Бабушка задумалась. — Да вот зимой…

— Я вижу, что не летом. — Сержант уже начал терять терпение.

— В позапрошлом году, должно быть…

Или в позапозапрошлом.

— Годится. А это когда?

На другой черно-белой карточке Константин Васильевич также был в полный рост. И держал за жабры щуку. Рыбища была таких размеров, что хищная пасть находилась вровень с лицом старика, а хвост свисал аж до земли.

Вид деда в качестве рыбака подействовал на Любовь Семеновну удручающе.