При ходьбе она сильно наклонялась вперед, а левую руку держала за спиной. Если бы она меня ночью назвала соколиком и улыбнулась, я бы сразу загнулся от страха. Я так подумал, а потом мне стало совестно. Сам вырасту, точно также скрючусь, буду шоркать ногами и кашлять. Если раньше не утону в озере, а в этом я уверен, то есть, что не утону. Меня никаким печеньем туда не заманишь. Лучше буду старым как сушилка.

Я неожиданно засмеялся. Не знаю, почему мне пришло в голову это слово, я даже не знаю, как такие сушилки выглядят, и есть ли они вообще на свете, но мне было очень смешно. Я сидел и смеялся, пока из соседского дома не вышла баба Надя и не уставилась на меня. Лицо у ней было печальное, наверное, как всегда, перебирала фотографии мертвых родственников. Я соскочил со скамейки и пошел к речке, но по дороге меня опять согнуло, так что я, в конечном счете, поскользнулся и упал в крапиву. Там, конечно, я перестал хохотать, не до этого было.

Посидев у реки, и кинув пару камней в плывущие листья, я побрел домой. В семь часов мы обычно пьем чай на веранде, но, конечно, меня больше интересует печенье.

Пили чай в тишине, никто не говорил ни слова, и я заподозрил неладное. Наконец не выдержал и спросил шепотом у братца:

- А что случилось?

- Потом.

- Что потом? Скажи.

Братец немного помолчал, а потом с удовольствием признался-таки:

- Степан утонул. Рыбачил на озере, клюнула большая рыба и утянула его, за леску, прямо в озеро. С концами.

- Степан? - я от неожиданности почти выкрикнул его имя, так что бабка сильно стукнула кружкой по столу и неприятно на меня уставилась. А мне было уже все равно. Я кинул галеты, что были у меня в руке, на стол, и громко засмеялся. Почему-то я опять вспомнил сушилку, и меня просто колотило со смеху. Кружку я уже не смог поставить ровно, она завалилась на бок, и чай растекся по клеенке. Все вскочили, но мне было на них наплевать. Все что копилось у меня все эти долгие месяцы, прорвалось наружу.