Народ был для них всего лишь навозом, материалом, из которого строилось их сытое благополучие и счастье. Не скажу, что я был большим правдолюбцем и особо болел за народ — нищие и богатые были всегда, всегда и будут, тем не менее я частенько жалел эту забитую церковью и умниками массу и не понимал, почему они такие глупые и внушаемые. Я плевал на грех и заповеди с самой высокой колокольни и точно знал, что Бог любит таких, как я, никак не меньше праведников. Почему же нельзя отнять у богатого, когда у него много, а у меня нет ничего?! Это так просто и суперсправедливо, что, кажется, даже лоси должны понимать эту истину. Но «навозу» «втолкали», что нельзя, и он по-прежнему верит, будто Бог есть только любовь, а не все остальное, что так выпячивается и лезет наружу. Нет, для меня не существовало ни церкви, ни иконы, а в богатом попе я видел только богатого штемпа, перепортившего кучу девственниц и луноликих мальчишек. Я жил вне идей, а после тридцати разуверился и в преступном братстве, которое на поверку оказалось таким же гнусным и хищным, как и весь дешевый мир. «Государство — это я. Бог — это я!» — сказал я себе однажды в минуты долгих раздумий, хотя отлично понимал, что это утверждение и кредо никак не изменит мою раз отпущенную судьбу, не прибавит мне ума и хитрости, как бы я того ни желал. За все, даже за покой, приходится платить, а уж о наслаждениях и власти и говорить нечего. Быть может, я уже заплатил сполна на сто лет вперед, кто знает. Пока что пророчества того не известного мне старика-таджика сбываются в полной мере. Если Гадо не пристрелит меня сдуру где-нибудь по дороге на родину, я обстряпаю одно серьезное «дельце» и обзаведусь семьей. Жена вскоре нарожает мне кучу детей, и я, как порядочный, буду учить их уму-разуму.

Так думал я, и мне казалось, что в моих рассуждениях была доля истины.