Гадо не стал особо деликатничать с ним и, с ходу расшифровав подтекст, «выписал ему сто в гору», как и подобает в таких случаях.

— Послушай, ты! — сказал он с нажимом на «ты», чтобы подчеркнуть грань, которая пока ещё отделяет человека от «змея». — Если Тимур пострадает из-за тебя… долго ты не проживёшь, я обещаю!

Последние слова Гадо прозвучали особенно жёстко и убедительно.

— Я узнаю об этом через месяц или два… И найду твои следы даже в Златоусте, в одиночной камере. И тогда!..

Наступила неловкая пауза. Пепел понял, что сморозил несусветную глупость, но было поздно — слово не воробей.

— У него двое детей, Пепел… Вплети это в свои мозги и умри, как подобает босяку, а не суке. Такие люди, как Тимур, встречаются раз в жизни. Только раз, — повторил Гадо и замолчал.

На этом разговор о шофёре закончился, но мы всё же пообещали Пеплу немного денег на первое время. Это его слегка успокоило и подбодрило. Без денег его наверняка бы «связали» через несколько часов после нашего расхода. Он просил ещё «ствол», тэтэшник, однако об оружии не могло быть и речи. Что-что, а последнюю пулю я давно заготовил для себя, хотя мне и не хотелось об этом думать. Я мог отдать тэтэшник только Гадо, в случае крайней необходимости, но у него в руках был автомат, и вряд ли, думал я, он его оставит.

Да, возвращаться в зону уже не имело смысла. Если «кусок мяса» доживет до лагерного суда, ему воткнут пятнадцать лет особого режима, лет десять на крытой тюрьме. Государство умело расправляться с такими, как я, оно винило всех, кроме себя. И чем больше государство воровало и убивало, тем больше становилось воров и убийц, подобных нам. Мы были настоящими, стопроцентными отбросами общества, но эти отбросы тоже хотели жить и иметь точно так же, как и знаменитые балерины и академики, а особенно чиновники, генералы и бизнесмены, которые умели делать деньги на крови народа.