- Вон, видишь заводь? Вот оттуда, зайти саком.

- Зайти?

- Саком, блин, зайти бы, вон оттудова, просыпайся! Или, на худой конец, бидончик в воду, а внутрь хлебу.

- Хлебу, - эхом отозвалась Маринка и открыла, наконец, глаза.

- У бабушки есть вот такой бидон, - Маринка показала, какой у бабушки бидон.

Мы спустились к реке и став на колени принялись пить.

Маринка облизнулась и вопросительно икнула.

- Попей еще, - посоветовал я, - потом долго воды не будет.

Маринка попила еще, а потом спросила:

- Может, не стоит уходить далеко от реки?

Я пояснил:

- Река петляет, знаешь как? Может быть, верст на девяносто! Тем более непонятно, куда она течет. В деревню или от деревни.

- Да и река не наша, - сказала Маринка.

Мы еще немного посидели на берегу, а потом двинулись в путь.

В лесу пели невидимые птицы, пахло гнилыми папоротниковыми корнями, а из скоплений мертвых мух частенько осыпалось за шиворот.

Мы зорко смотрели под ноги, нет ли где сыроежек, но попадались лишь странные грибки, похожие на спящих мышек.

- Можно жевать сосновые иголки и смолу, - сказал я.

Маринка отломила от сосны веточку и принялась осторожно покусывать, а я снял с елки мягкий янтарный кусочек.

Дальше я молчал, так как смола сковала челюсти, а Маринка плевалась.

Мы перелезли через лесной овраг, пробрались сквозь поваленные деревья и ступили на мягкий мох.

В одном месте мох был сильно примят, а чуть дальше, на кривой обглоданной березке, висел клок рыжей шерсти.

- Тут кабан ночевал, - сказал я, доставая спички, чтобы поджечь шерсть. И тут вспомнил, что со вчерашнего вечера ничего не курил! В куртке лежала нераспечатанная пачка эстонских сигарет без фильтра.

Я сел на мох и принялся курить.

Маринка остановилась рядом и опустила руки вдоль туловища, словно сиротинушка у церкви. Она смотрела немного устало, немного печально.