- Я все, - сказал Рамзевс. - То понял. На. Конец.

Дни горели как хана, как лоск, как сопли, как навоз. Мы всей компанией решиЛИ идти на крышу.

- Лифт не ПАШЕТ? Нет - РАБОТАЕТ! Где-то ДеД Мороз тихо ЛОПОЧЕТ, обугленный. О людях. ЛечиТЬ.. СДАВАТЬ, ой-ей-ей...

Вызов кабины, на стенке - кровушкой: "Мой вашу бать". Гул в шахте, шум скрипы клекот, ток ток ток ток ток мозжечков. А в неисчисЛИМОЙ ВЫСИ ЖИлых этажей горит и тонет всякое таКОЕ: ВОЙНЫ, ТВАРИ, КИБОРГИ, ИНКУБУСЫ, ПОРНО, "КОРН", суфлеры, убитые в умат Марли и крабы Джоны, и улыбающиеся (!!!!!!!) хомячки! А в окне - снег, иней и вороны вороны вороны вороны вороны. На семисотом этаже молча погиб женский хохот с ароматом среднепалеоазиатского мятного котовника. Мы шли на крышу и жрали грибы, отбирая их то у ПОЖАРА, то у ПОТОПА. Мы захлебывались, мы подгорали, но никто не сидел на всенеприкасаемой жопе и не П?РСЯ.

- Я конец. - произнес Рамзевс из противогаза. - То понял. Все.

- На, - прохрипел Путешественник, но его никто не слушал.

Папа Мисский прочеЛ БУЛЛУ, ВЫБРОСИЛ ТОНЗУРУ В ЦЕЛИБАТ И ОТкрыл люк на крышу. Дом шатался.

Теперь, когда тысячеэтажку обняли шесть зловещих трещин, когда в ней ревело и хлюпало, когда никто не выбирал ни глаголов, ни слов наступало время ПРЕОБРАЖЕНИЯ. На крыше, среди покосившихся антенн и обезумевших глаголодекодеров, сидели мокрые и обгоревшие люди с белыми ромбами на черных пиджаках, с портфелями и сотовыми уликами.

- Прогон, - кротко бросил самый главный из них. - "Логос"!

Ничто больше не сдерживало речь, разум, душу, тело, тепло, свет, холод, тень, газ, тьму, воду, отопление, кафель, позывы, порывы, понимание.

Ветер принес земляную пыль. Маклай застонал...

- Все вы, - вдруг начал Нараяма. - Все вы чувствуете, что пора. Пора становиться не кем-то, а только собой. Освободиться? Но что такое человек, чтобы думать о себе, что он в силах и вправе освобождаться? Пора очищаться от упаковок.