Лицо Геда приобрело выражение постное и ханжеское:
- Перед едой помолишься вон на том коврике. Ботинки сразу снимай! Плащ здесь повесишь, штаны тут. Шляпу давай сюда.
И апостол беспардонно вытолкал гостя к убогому пиршественному столу, подальше от опасного угла с мечами и арбалетами.
- Садись-садись, нечего на меня выпрем глядеть. Еда есть, питье тоже, чего еще надо?
Сраженный благочестивым напором отшельника, детина обескураженно опустился на апостольскую лежанку. В животе его уныло забурчало.
- Да-а... Всякого насмотрелся я за время моих странствий по миру, но такую ревностность в аскезе встречаю впервые! Кто ты, воистину святой человек?
- Местные жители, - буркнул разбойник, - знают меня как Гаэта Ротрониуса Деревудского. Святого. Hо ты можешь звать меня просто Гедом.
- Hу а я тогда - Скрлбескин. Скрлбескин или Добрый Гудиорн из Примульского аббатства.
Ротрон хмуро кивнул.
- Чувствуй себя как дома, Добрый Гудиорн! Я так понял, ужинать ты не будешь? Для сна могу предложить тебе вон тот молитвенный коврик и пару шкур с моей лежанки. Уж извини, как говорится, чем богаты...
* * *
Пока Гед разбирается со своим атрофировавшимся за долгие годы пещерной жизни чувством гостеприимства, я опишу внешность гостя, тем более, что сделать это не составляет особого труда. Итак, был Гудиорн плечист, высок, румян и бородат. Замашки - командиркие, посадка головы - гордая. Очень гордая. Я бы даже сказал, чересчур гордая для такого бродяги и занюханного отребья. Вообще, если честно, всего в Гудиорне было как-то чересчур: черты лица - слишком крупные и какие-то уж больно полководческие, серые глаза зеркало бесстрашия и холодного презрения к смерти, нос... Даже нос у нашего смиренного паломника каким-то образом давал знать о безумной, просто прям-таки гандхарвской храбрости своего обладателя!