Вѣроятно, это томительное ожиданіе привело-бы къ новой потерѣ сознанія; но вскорѣ вернулся Агмахдъ, котораго сопровождалъ другой, очень красивой наружности, жрецъ, и я опять пришелъ въ волненіе. У этого жреца тоже были русые волосы и свѣтлая кожа, хотя и тѣ, и другія были нѣсколько темнѣе, чѣмъ у Агмахда; онъ отличался той-же величаво-неподвижной осанкой, которая дѣлала златобородаго жреца предметомъ такого глубокаго благоговѣнія для меня; но въ его болѣе темныхъ глазахъ свѣтилось благоволеніе, чего я еще ни у одного изъ жрецовъ не встрѣчалъ. При взглядѣ на него, я нѣсколько успокоился.

— Вотъ онъ, — промолвилъ Агмахдъ своимъ холоднымъ, музыкальнымъ голосомъ.

Я недоумѣвалъ и никакъ не могъ понять, почему такъ много говорили обо мнѣ: вѣдь я былъ всего лишь новымъ послушникомъ, да при томъ уже переданнымъ своему наставнику.

— Братья! — воскликнулъ Каменбака: — Не облечь-ли его въ бѣлую одежду ясновидящаго! Отведите его въ ванну, пусть его вымоютъ и натрутъ благовонными маслами, а затѣмъ мы съ братомъ Агмахдомъ надѣнемъ на него бѣлое одѣяніе. Послѣ этого дадимъ ему одохнуть, пока сами доложимъ обо всемъ собранію высшихъ жрецовъ. Итакъ, приведите его обратно сюда послѣ ванны.

Молодые жрецы увели меня изъ зала. Я ужъ догадался, что они принадлежали къ низшему чину жреческаго сословія и, вглядываясь теперь въ нихъ пристальнѣе, замѣтилъ, что на ихъ бѣлой одеждѣ не было той прекрасной золотой вышивки, которую я видѣлъ на одеждѣ Агмахда и Каменбаки, а вмѣсто нея, по краямъ были черныя линіи и стежки такого-же цвѣта. Какъ пріятно было при моей усталости сѣсть въ ароматическую ванну, къ которой они привели меня! Она успокоила, даже убаюкала меня. Когда я вышелъ изъ нея, меня натерли нѣжнымъ благовоннымъ масломъ и завернули въ полотняную простыню, послѣ чего мнѣ предложена была закуска, состоявшая изъ плодовъ и намазанныхъ масломъ сдобныхъ печеній, которую я запилъ какимъ-то очень душистымъ питьемъ, подкрѣпившимъ и возбудившимъ меня. Затѣмъ былъ обратно приведенъ въ покой, гдѣ насъ ожидали старшіе жрецы.