„Не противься видѣнію“ произнесъ жрецъ. „Оно вышло къ тебѣ изъ святилища, изъ священнѣйшаго алтаря. Оно отмѣтило тебя, какъ человѣка, отличнаго отъ остальныхъ, какъ человѣка, котораго мы будемъ отнынѣ почитать и о которомъ будемъ заботиться. Но все это ты долженъ заслужить, покоривъ свое строптивое сердце“.

Я молчалъ. Слова его падали мнѣ на сердце, словно куски льда; смысла ихъ я не понималъ, да и невозможно было мнѣ понять его; но что я живо чувствовалъ, такъ это былъ холодъ, вѣявшій отъ его рѣчей. Послѣ продолжительной паузы, во время которой я изо всей силы старался изгнать тотъ образъ изъ ума, чтобы избавиться отъ угнетавшаго меня чувства страха, я вдругъ вспомнилъ нѣчто такое, отъ чего сразу почувствовалъ облегченіе, и спросилъ:

„А гдѣ тотъ смуглый человѣкъ, котораго я видѣлъ вчера въ саду?“

„Что? гдѣ садовникъ Себуа? Да, вѣроятно, спитъ у себя въ комнатѣ; а какъ разсвѣтетъ, такъ встанетъ и выйдетъ въ садъ“.

„Можно мнѣ къ нему?“ спросилъ я съ лихорадочнымъ волненіемъ, при чемъ сложилъ даже молитвенно руки, такъ я боялся отказа.

„Въ садъ? Если ты — въ возбужденномъ состоніи, то прогулка по утренней росѣ, среди цвѣтовъ, успокоитъ это ненормальное состояніе. Какъ станетъ разсвѣтать, такъ я тотчасъ позову Себуа, чтобы онъ увелъ тебя къ себѣ“.

Я никакъ не ожидалъ, что онъ такъ легко согласится исполнить мою просьбу, и, испустивъ глубокій вздохъ облегченія, отвернулся отъ него и закрылъ глаза. Я лежалъ тихо, стараясь отгонять отъ себя всякія страшныя картины и видѣнія и думалъ только о томъ наслажденіи, съ какимъ я вырвусь изъ этой спертой, надушенной искусственными благовоніями, атмосферы, чтобы упиться благоухающимъ дыханіемъ свѣжаго воздуха. Я ждалъ молча, а жрецъ все сидѣлъ неподвижно рядомъ со мной, и мнѣ казалось, что проходили часы за часами въ этомъ томительномъ ожиданіи. Наконецъ, онъ всталъ и погасилъ огонь въ серебрянномъ свѣтильникѣ; и только тогда замѣтилъ я сѣрый, тусклый свѣтъ, проникавшій черезъ высокія окна въ комнату.