Жрецъ направился въ мою сторону и, дойдя до меня, склонилъ голову.

„Что тебѣ угодно, повелитель?“ спросилъ онъ: „Можетъ быть тебя томитъ жажда? Не принести-ли свѣжей воды“?

„Мнѣ не хочется пить“, отвѣтилъ я. „Я боюсь, боюсь того страшнаго существа, которое видѣлъ вчера“.

„Нѣтъ, это ты только такъ, по молодости, боишься нашей всемогущей Царицы“, возразилъ онъ, „хотя, дѣйствительно, достаточно одного ея пристальнаго взгляда, чтобы во всякое время заставить и крѣпкаго мужчину упасть въ обморокъ. Не бойся; ты удостоился великой чести, ибо твои глаза открыты и видятъ видѣнія. Чѣмъ мнѣ успокоить тебя?“

„А что, теперь все еще ночь?“ спросилъ я, безпокойно ворочаясь на своемъ мягкомъ ложѣ.

„Скоро утро наступитъ“, отвѣтилъ жрецъ.

„Ахъ, хоть бы скорѣй насталъ день!“ — воскликнулъ я — „Хоть-бы ясное солнце стерло съ моихъ глазъ страшный образъ, приводящій меня въ трепетъ. Боюсь я этой тьмы! Вездѣ въ ней мерещится мнѣ то страшное лицо!“

„Я постою у твоего ложа“ спокойно промолвилъ мой собесѣдникъ, опуская серебрянный свѣтильникъ на подставку и садясь около меня. Его лицо сразу приняло прежнее выраженіе невозмутимаго спокойствія, и не прошло и нѣсколькихъ минутъ, какъ онъ ужъ мнѣ казался какимъ-то каменнымъ изваяніемъ. У него былъ холодный взглядъ, и въ рѣчи его, полной ласковыхъ словъ, не было душевной теплоты. Я отвернулся: когда я глядѣлъ на него, мнѣ казалось, что между нами встаетъ привидѣніе, видѣнное мной наканунѣ въ коридорѣ. Нѣкоторое время я сдерживался, стараясь найти успокоеніе въ мысли, что я не одинъ кромѣ того, я боялся нарушить чѣмь-нибудь дисциплину; но наконецъ, не выдержалъ и разразился потокомъ словъ, забывъ всѣ соображенія, которыя держали меня до сихъ поръ въ повиновеніи.

„Ахъ, не могу я больше выносить этого!“ закричалъ я. „Отпусти меня! Пусти меня въ садъ!.. Куда-нибудь!.. Вся комната полна этого видѣнія!.. Вездѣ оно мнѣ чудится!.. Даже съ закрытыми глазами вижу я его!.. О, отпусти меня! Отпусти!“