Вскорѣ я нашелъ маленькую глиняную кружку съ водой, въ которую и опустилъ лотосъ, соображая все время, что я буду дѣлать, если жрецы замѣтятъ ея исчезновеніе и станутъ спрашивать о ней. Я не зналъ, какъ поступлю въ такомъ случаѣ; но надѣялся, что, если цвѣтокъ и будетъ найденъ, на меня сойдетъ вдохновеніе, и мнѣ удастся оградить Себуа отъ дальнѣйшихъ непріятностей. Для меня было ясно, что онъ страдаетъ изъ-за чего-то, имѣющаго отношеніе ко мнѣ, хотя и не могъ понять, изъ-за чего именно. Затѣмъ, я присѣлъ на свое ложе, чтобы быть ближе къ дорогому мнѣ цвѣтку. Какъ мнѣ хотѣлось поставить его на солнцѣ и любоваться его красой!

Такъ прошелъ весь день. Никто не приходилъ. Я слѣдилъ за тѣмъ, какъ солнце мало-по-малу покидало мое окно, и какъ постепенно спускались вечернія тѣни. Я все былъ одинъ. Не помню, чтобы на меня напалъ страхъ, какъ не помню, чтобы наступившая, наконецъ, ночь снова принесла съ собой тоску и ужасъ. Я весь былъ проникнутъ чувствомъ глубокаго мира; можетъ быть, то былъ результатъ длинныхъ часовъ дня, проведенныхъ въ невозмутимомъ спокойствіи, а можетъ быть, я былъ обязанъ этимъ скрытому присутствію чуднаго цвѣтка, который все время стоялъ передъ моимъ умственнымъ взоромъ во всей своей нѣжной, пышной красѣ. Меня не преслѣдовали гнусныя видѣнія, которыхъ я не могъ ничѣмъ отогнать отъ себя въ предшествовавшую ночь.

Было совершенно темно, когда дверь, выходившая въ коридоръ, отворилась и вошелъ Агмахдъ въ сопровожденіи молодого жреца, несшаго различныя явства и чашу съ неизвѣстнымъ мнѣ сладкаго запаха напиткомъ. Я бы не сошелъ съ ложа, не будь я такъ голоденъ. До сихъ поръ мнѣ это не приходило на умъ, но тутъ я понялъ, что ослабѣлъ отъ продолжительнаго поста. Поэтому я быстро вскочилъ съ мѣста и, когда жрецъ, разложивши передъ мной ужинъ, протянулъ мнѣ чашу съ напиткомъ, опорожнилъ ее сразу; тутъ только мнѣ стало ясно, что я, дѣйствительно, отощалъ за день. Поставивши пустую чашу на столъ, я бросилъ вызывающій взглядъ на Агмахда, который не спускалъ съ меня глазъ, пока я пилъ, и произнесъ смѣло: