— Или сегодня слишкомъ жарко для тебя? — спросилъ онъ, хмуря брови въ тревогѣ: — Смотришь такимъ здоровымъ парнемъ, а падаешь въ обморокъ отъ жары, да еще въ такомъ прохладномъ мѣстѣ.

— Гдѣ она? сказалъ я вмѣсто всякаго отвѣта, дѣлая попытку приподняться на локтѣ, чтобы взглянуть на гряду съ лотосами.

— Что? — воскликнулъ садовникъ, сразу весь преображаясь. Я никогда не подумалъ-бы, что на такомъ некрасивомъ лицѣ, могло-бы появиться выраженіе такой глубокой нѣжности. — Развѣ ты ее видѣлъ? Но нѣтъ, это слишкомъ поспѣшное предположеніе. Что ты видѣлъ, мальчикъ? Говори смѣло!

Кроткое выраженіе его лица помогло мнѣ опомниться и собраться съ мыслями. Не спуская глазъ съ гряды лотосовъ и все еще надѣясь, что красавица снова склонится надъ водой, чтобы утолить свою жажду, я сталъ описывать только что видѣнное мной. По мѣрѣ того, какъ я говорилъ, мой странный наставникъ все больше и больше мѣнялся въ лицѣ; а я съ увлеченіемъ мальчика, никогда никого кромѣ представительницъ своей собственной темнокожей расы не видавшаго, съ жаромъ описывалъ ему красавицу. Когда я замолчалъ, онъ упалъ на колѣни рядомъ со мной.

— Ты видѣлъ ее! — произнесъ онъ глубоко взволнованнымъ голосомъ. — Привѣтъ тебѣ! Ты призванъ стать учителемъ среди насъ, опорой для народа: ты — духовидецъ!

Сначала, я только глядѣлъ на него и молчалъ, такъ меня ошеломили его слова; но вскорѣ меня охватилъ ужасъ: мнѣ представилось, что онъ сошелъ съ ума, и я оглянулся кругомъ, соображая, нельзя-ли какъ-нибудь убѣжать отъ него и вернуться въ храмъ. Но я еще обдумывалъ, рискнуть убѣжать или нѣтъ, когда онъ обратился ко мнѣ со своей кроткой улыбкой, совершенно скрывавшей все безобразіе его рѣзко-очерченнаго лица и проговорилъ: „Пойдемъ!“